Сердце Льва
Шрифт:
— Ни черта не видно, — согласился Хорст, а тем временем шкрябнул лом, что-то тяжело упало на пол, и спустя секунду Ганс позвал:
— Штурмбанфюрер! Херр штурмбанфюрер!
— Ну что там еще?
Хорст обернулся, подошел поближе и обомлел. В женском саркофаге действительно женщина. Но не иссохшая безобразная мумия, а как живая — стройная, смуглокожая красавица, пышногрудая и крутобедрая, беспробудно спящая уже четыре тысячи лет. С открытыми глазами, вставными, сделанными из арагалита и обсидиана. С маленьким букетиком цветов на прекрасном лбу…
— А, тафар мумия? Прекрасный
— Живьем? — Ганс положил в рюкзак алебастровую, в форме лотоса, лампу, потряс, чтоб утрамбовалось, и заинтересованно придвинулся ближе. — Ведь хлопотно же?
— Конечно хлопотно, — веско подтвердил херп Опопельбаум и пальцем осторожно тронул женщину за грудь. — Ведь надо не просто удалить внутренние органы, а опустить тело в содовую ванну и поддерживать в нем жизнь в течение семидесяти двух суток. В результате тело приобретает поразительную устойчивость к естественному распаду. Необъяснимый пока еще наукой феномен… Ну-с, вернемся-ка к нашим баранам. — Он опять принялся водить фонариком по строчкам иероглифов, а к Хорсту подошел радист, протянул почтительно микрофон и наушники:
— Херр штурмбанфюрер, вас.
На связи был Фриц из боевого охранения, в голосе его сквозила растерянность:
— Херр штурмбанфюрер, в палатке у русских трезвонит телефон. Что делать?
Что делать, что делать? Снять трубку и выругаться, матерно, пьяно, невнятно, но не обидно — метода проверенная, больше звонить не будут…
Опопельбаум что-то мурлыкал негромко, но вдруг замолчал и почему-то на цыпочках приблизился к Хорсту.
— Штурмбанфюрер, похоже, мы ухватили птицу удачи за ее сраный хвост. Здесь имеется полный текст Весткарского папируса. — И он кивнул на западную стену, сплошь исписанную яркими, ничуть не потемневшими от времени иероглифами. — Теперь будет что почитать на ночь. Где мой саквояж?
Саквояж у херра Опопельбаума был объемист, в меру вытерт и видом напоминал облезлую беременную таксу, пошит же был из первоклассной, качественно выделанной кожи, снятой с… В общем, лучше не буду уточнять. Дареному коню в зубы не смотрят. А саквояж и был подарком, дружеским, ко дню пятидесятилетия. От благодарного командования концлагеря Дахау. Полезнейшая вещь, прочнейшая, вместительнейшая. В ней есть местечко и для фотоаппарата, и для штатива, и для пленки. «Да, да, будет что почитать на ночь», — херр Опопельбаум страшно воодушевился, занял позицию и принялся семафорить вспышкой. Но когда пленка кончилась и он собрал свой саквояж, опять напомнил о себе радист.
— Штурмбанфюрер, вас. На связи был Фриц, он орал:
— Штурмбанфюрер, русские идут! Едут на своем драндулете!
— Прикрывайте нас! — резко оборвал его Хорст, бросил микрофон радисту и во всю силу легких закричал: — Ахтунг! Ахтунг! Все на выход! Рассыпаться в цепь! Шнеллер! Шнеллер!
Сам он вытащил противотанковую гранату, выдернул
— Отходим! За мной! — Хорст, пригибаясь, рванулся за бархан, бережно поддержал херра Опопельбаума, с яростью подтолкнул отстающего радиста. — Быстрей, быстрей, быстрей!
Наконец всполохи прожекторов, развороченная Фобница и пулеметное таканье остались позади.
— Отставить бег! В шеренгу становись! — Хорст ггер вспотевший лоб, высморкался, харкнул, тяжело сплюнул. — Проверить вооружение, снаряжение, доложить о потерях.
Люди прервали бешеный свой бег, начали строиться в шеренгу, и тут херр Опопельбаум закричал щемяще, жалобно, будто бы укушенный в нежное место. Крупнокалиберная пуля прошила саквояж насквозь, в лоскутья разодрала кожу и уничтожила фотоаппарат. Полнообъемный вариант Весткарского папируса приказал долго жить…
Братья (1979)
— Так что, голуби, молитесь на меня…
Дважды лауреат Ленкома молодой композитор Глотов закурил, с важностью выпустил дым из ноздрей и сигаретой описал в воздухе замысловатую кривую.
— По сорок семь рябчиков за вечер, по три вечера в неделю, за месяц стало быть двенадцать раз по сорок семь. Умножите сами, я арифметику учил неотчетливо. В общем, с полгодика пошабашите, купите свой аппарат, а там… — он шумно затянулся и царственно повел дрожащей, белой как у мертвеца рукой, — встанете на точку и будете делать бабки.
Обещанного, говорят, три года ждут. Однако прошло лишь полтора, и вот свершилось — маэстро Глотов нашел-таки хлебное местечко, приличную кормушку под крышей Дома культуры в поселке Песочная, что по Выборгскому шляху.
Казалось бы, надо ликовать и радоваться, но у Тима было как-то муторно на душе — он устал разрываться на части, чтобы гнаться за двумя зайцами, нужно иметь тройное здоровье. Нет, пора определяться — или карате, или музыка.
С песней оно, конечно, хорошо по жизни, только по пути постижения истины следует двигаться в молчании. И еще хорошо бы, чтобы никто не раздавал ценных советов типа: «Сын, тебе пора бросать заниматься глупостями и начинать готовиться к приобщению к науке» или: «Тимофей, ты опять не цочевал дома! Это аморально и чревато венерическими последствиями!»
Да, верно говорят америкашки-штатники, что детям после восемнадцати надо жить отдельно от родителей. Лучше и для родителей, и для детей. Никаких свар, скандалов, нравоучений и выяснения отношений на повышенных тонах.
Собственно, в семье Метельских дело все же обходилось без крика, в Пристойной, занудливо-академической манере. Положение обязывало — Антон Корнеевич, взматерев, взрастил целую плеяду последователей и, жутко переживая, что сын более интересуется размножением и дракой, чем отысканием путей к научному олимпу, все же предпочитал воздействовать на него в интеллигентном ключе.