Чтение онлайн

Мамка, провожая Феню в дорогу, причитала: «Страсти какие! Сроду нигде не бывала, и на тебе — сразу в Москву. В Москве-то долго ли заблудиться!» И девчата говорили: «Не найти тебе Леньку! Москвы за день не обойдешь, а как стемнеет, никто переночевать не пустит».

Феня ничего не боялась. Но сейчас ее охватил такой непреодолимый страх и так стало жалко себя и так обидно, что вот до Москвы доехала, а в Москве заблудилась, и Леньку не найдет, и домой дороги не знает.

Губы задрожали у Фени, она вытирала варежкой глаза, комкая в кулаке

бумажку с адресом, которому теперь уже не верила. Пожилая женщина с книгами подмышкой оглянулась и пошла своей дорогой, потом оглянулась снова и остановилась. Девочка в желтом полушубке и красном цветастом платке плакала, вытирая варежкой глаза и круглый веснушчатый нос. Женщина подошла к девочке.

— О чем? — спросила она.

Феня заплакала сильнее.

— Ну, говори, о чем, а то уйду, — нетерпеливо повторила женщина.

Феня подавила рыдание и ответила дрожащим от обиды и отчаяния голосом:

— Заблудилась.

— Куда тебе надо? — спросила участливо женщина.

— Кропоткинские ворота надо, — всхлипывая, объяснила Феня.

— Да вот же они и есть! — с удивлением воскликнули женщина, а Феня опять зарыдала: если такая приличная и пожилая женщина с книгами и та подшучивает над ней, значит пропала последняя надежда.

— Постой, постой, — проговорила женщина и вдруг вся засияла смехом. — О, какая прелесть! Она и в самом деле ворота ищет! — Женщина хохотала, держа Феню за руку и приговаривала: — Подумайте только, какая прелесть. Стоит и плачет.

У Фени от оскорбления высохли слезы.

Дома, в Нечаевке, пожилые женщины ведут себя степенно, учат молодых и никогда уж не захохочут на всю улицу. А эта, волосы из-под шапки седые и книги подмышкой, я сама заливается, словно в театре. Феня сердито выдернула руку. Женщина наконец перестала смеяться.

— Ну, чудак! — сказала она. — Ворот нет. Понятно? Только название. Говори, куда тебе дальше. Улица, переулок, дом.

— Вот, — протянула Феня скомканную бумажку и с трепетом посмотрела на странную незнакомку.

— Я в этом доме живу, — сказала веселая женщина. — Идем. Доведу.

Она быстро зашагала вперед. У Фени словно выросли крылья. Она подтянула мешок и вприпрыжку пустилась за своей новой попутчицей, не разбирая луж под ногами и не задирая голову кверху, чтобы подсчитать, верно ли дома по восьми этажей, или опять интернатские ребята наврали.

К ней вернулась привычная словоохотливость и захотелось все узнать про женщину и про себя рассказать.

— Учительница? — спросила она.

— Нет, — весело отозвалась женщина. — А что?

— Ничего. Я по книгам смотрю. У нас в Нечаевке учительницы так с книгами ходят. А что, Наташа, небось, в школе сейчас?

— Какая Наташа?

— Какая! Подруга моя. Да что вы, разве Наташу Тихонову не знаете?

— Не знаю. Откуда мне ее знать?

— В одном доме живете и не знаете? — недоверчиво покосилась Феня.

— Мало ли у нас в доме народу!

Феня подумала, что в

Москве все непохоже на Нечаевку и все чудно и очень трудно. Вдруг Феня почувствовала, впервые за всю дорогу, что устала безмерно и еле волочатся ноги и даже языком не хочется шевелить. Но все же из благодарности к этой доброй и странной москвичке она рассказала и про деревню, и про отца, убитого на фронте, и про мамку, которая все болела, болела, а как вести о Леньке пришли, так сразу и выздоровела, и начала было рассказывать про Леньку, но седая женщина сказала:

— Пришли.

Они поднялись на второй этаж, и женщина указала на дверь.

— Вот. Здесь твоя Наташа живет. — Потом она сказала миролюбивым тоном: — А ты не сердись на меня. Я ведь смеялась, потому что уж очень смешно.

— Я не сержусь, — поспешила успокоить ее Феня.

— Ну, до свиданья! — сказала женщина и ушла.

Феня постучалась в дверь.

Прошли две или три томительно длинные минуты. Дверь отворилась, и Феня повисла на шее у Леньки. Она обнимала его обеими руками, словно не веря, что это он — живой, настоящий, и больше не надо его искать.

— Пусти, — сказал Ленька. — Не видишь, я какой. — Он стукнул костылем.

— Вижу, — возразила Феня. — Вижу, что дурной. Исхудал весь, Ленечка, милок, поешь лепешек! Мамка прислала. Сдобные.

Она развязала мешок и захлопотала, требуя, чтоб брат ел сейчас же, а сама села рядом, подперев ладонью щеку, и смотрела на него с тем выражением радостной готовности угадывать все его желания, которое делало очаровательным ее веснушчатое, широкоскулое лицо. Ленька видел, словно впервые, ее голубые, как нечаевское бледное небо, глаза, деревенские красные щеки, красный платок на голове, прядку желтоватых волос на лбу, и на него пахнуло детством, привольем и счастьем.

— Феня, — сказал он, — домой-то как хочется…

И она ответила:

— Вот и повезу тебя домой. За тем и приехала.

В дороге уж сколько она передумала, а сейчас и рассказать нечего. Смотрит и молчит, словно онемела. А он все глаза вниз опускает. Трудно ему. Видно, не привыкнет никак к костылю. А может, спросить хочет что, да не смеет.

— Ты, Ленечка, спрашивай, — робко предложила она.

— Что спрашивать? — ответил он. — Увижу сам.

Он хотел тут же сообщить, что едет домой побывать да повидаться, а потом снова вернетесь в Москву, учиться будет, но промолчал и машинально жевал лепешку, не ощущая вкуса.

Что-то звякнуло.

— Сейчас, — сказал Ленька. — Хозяева пришли. — И пошел отпирать.

Только теперь огляделась Феня и заметила разные непонятные предметы, каких не видывала никогда в жизни, но не успела удивиться, потому что в комнату, как весенняя буря, ворвалась Наташа, завизжала, подбросила шапку, к потолку, кинула портфель на диван и закружила Феню по комнате. Феня только повертывалась и охала. С ней и не бывало никогда такого, чтобы вдруг все слова из головы вылетели.