(сборник)
Шрифт:
— Нет, почему же? Я ведь сейчас здоров, Коля... Только вот еще немного кровоточат ноги... пальцы отморозил...
Ну, да ведь это пустяки... А случилось просто.
Штурмовали скопления войск, эшелоны, аэродром... Ну, и, конечно, схватка в воздухе... Это был очень горячий бой... Я сбил два самолета, но тут же и меня подсекли. Загорелся бензобак... Ну, а это, знаешь, дело дрянь: огнем охватило весь самолет. Я пошел в штопор. Ну, думаю, конец! Решил было ударить в густую мотоколонну... Уже поджаривать меня стало... Потом разъярился. Нет, думаю, еще поборюсь. Не знаю уж, каким чудом выправил машину и понесся к своим линиям. Вижу — не дотяну. Уже одежда стала дымить. А тут, кстати, лесок. Сумерки. Грохнулся я на одну полянку и даже удивился, как у меня это здорово вышло. Врезался в кусты.
Игнаша умолк, задумался и потом рассказал мне историю своего спасения до конца.
По дну этого оврага он, по пояс в снегу, бежал с полверсты, скрываясь в мелколесье, и очутился в долине. Затея Игнаша вышел на санную дорогу и побежал по ней не вниз, а вверх: внизу, несомненно, была деревня, а там — враги. Вверху рос густой лес. Очень хорошо был слышен топот, голоса, выстрелы; немцы побежали куда-то вниз, и голоса их и скрип снега под ногами замирали с каждой секундой. Игнаша опять побежал вперед и углубился в самую непроходимую чащобу. И вдруг что-то тинькнуло у него в голове, и в глазах почернело: его окутала тьма, такая тьма, какой он никогда еще в жизни не знал. Он сразу понял, что ослеп. Понял и весь похолодел. Такого ужаса и безнадежности он не испытывал даже в тот момент, когда штопором летел вниз на горящей машине. Он упал в снег и застыл в отчаянии. Черная тьма без измерений, и он один в этой мгле, и нет никаких путей — всюду бездонная пустота. Так пролежал он с ужасом в душе, должно быть, долго, потому что почувствовал, что стал замерзать. И тут он опять забунтовал: «Пока живой, пока голова на плечах, до последнего вздоха буду бороться за жизнь...»
Рассказывая, он держал мою руку и слегка пожимал пальцы. Рука его была исполосована красными рубцами, а кожа глянцевая, тонкая, судорожно дышала, как молочная пленка. Он улыбался, как улыбаются слепые, и самому себе и куда-то вдаль. Подчиняясь этой его молчаливой, мерцающей улыбке, я сам молчал и даже дышал сдержанно.
Не оборачиваясь ко мне и смотря в ничто, он спросил:
— Ну, а ты... Коля, как жил?.. Как работаешь?.. Ты расскажи. У тебя ведь сейчас богатая жизнь... Я тут слушал радио: у тебя на заводе какие-то большие победы...
— Но как же ты спасся, Игната? Ведь был в ловушке и немцы кругом и эта страшная тьма... Я не могу этого представить...
Он сконфуженно засмеялся, и этот смех был новый, едва слышный, смех про себя.
— Понимаешь, Коля... я как-то сам удивляюсь... Знаю, что ползу куда-то вперед, и знаю, что ползу туда, куда тянет... Так насекомое, верно, ползет. При каждом подозрительном шорохе я мгновенно зарывался в снег и лежал без движения. Полз я, вероятно, целые сутки. На расстоянии чувствовал открытое поле и забирался глубже в лес. И вот однажды я услышал далекий лай собаки и призрачный такой запах дыма. Не знаю, был ли день или ночь, потому что звуки и тишина ночью немножко иные — этакие отдыхающие, робкие, шепотком... Полежу, притаюсь, послушаю, а потом опять немного поползу. Боль в ногах: сначала была нестерпимая, а потом потухла. Понял, что пальцы отморозил. Наконец, слышу — человек с собакой разговаривает. Не разберу: свой ли, враг ли. Вынул я револьвер — приготовился. Жду и готов и к жизни и к смерти...
Он опять примолк, улыбаясь странной улыбкой озарения.
— Бывают в жизни такие мгновения... Мгновения нечеловеческие... это ужас... в лесу, когда ты — зверь в облаве. А вообще, Коля, в жизни ничего нет страшного, ничего... когда ты — владыка самого себя, то есть когда перед тобой какая-то большая цель... хотя бы подо мною — бездна, а впереди, и вверху, назади — враги... Летчики — немного философы...
— Ну, так что же дальше, Игнаша? — спросил я, наклоняясь к его лицу. Ужас, который так просто передал Игнаша, схватил и меня за сердце.
— Честное слово, Коля, в жизни ужасное
— Ну, а где ты узнал, Игнаша, что ты Герой Советского Союза?
— Да, да... Так это правда? Коленька!.. Мне вчера комиссар сказал, да я как-то не совсем поверил... Сестрица Лида!.. Где же!.. Это слишком много для первого раза... Ты подарил мне... себя... И вот это... Я еще такого счастья не переживал... Коля, мой родной! Если бы я мог увидеть твое лицо!..
Я обнял его.
— Успокойся, родной! Конечно, ты будешь видеть... Врач сказал, что твоя слепота — результат нервного потрясения. Ты успокойся! Полежи, отдохни...
К нам подбежала сестра и вынула из кармана газету.
— Вот вам, Игнатий Прокофьич! И портрет ваш здесь!..
Игнатий схватил газету и пощупал ее пальцами.
— В каком месте? Положите мою руку... Вот здесь!.. Прочти, Коля!
Я прочел ему текст указа, а он, потрясенный, смотрел куда-то вдаль и смеялся.
— Это... это — счастье... Колька, понимаешь ли ты, какое счастье?.. Лида, сестра! Мне кажется, что в глазах у меня радужные вихри... Пусть это — воспоминание об угасшем свете... но это — свет!
Сестра склонилась над ним, поправила его волосы. Игнаша взял ее руку и положил к себе на грудь.
Сестра мигнула мне, что нужно оставить его одного. И, положив руку на его волосы, я сказал ему тихо, как ребенку, что я приду к нему завтра, а теперь мне надо похлопотать о пристанище.
— Иди, иди, дорогой, конечно! — встревожился он.
Я ушел от него в слезах и слез своих не стыдился.
Вячеслав Шишков
БУРЯ
Разведчик сержант Пантюхин к сумеркам был уже на месте. Он залег в оголенных кустах на берегу неширокой, метров в полтораста, реки. Одет он был на славу: добротный полушубок, длинные сибирские пимы, рукавицы из собачины, по-сибирски — «мохнатки». А сверх всего — белый маскировочный халат. Мохнатки да жилетка из беличьих лапок — подарок с родины, от милой сердцу далекой Сибири.
Глаз сибиряка зорок. Через падающий снег и вечернюю муть Пантюхин все, что ему было надобно, подметил. Противоположный берег довольно высок: пожалуй, метров двадцать с гаком. На берегу — сарайчик, бани, амбарушки. А дальше — большое село, опорный пункт неприятеля. Двое немецких часовых: один сидит на чурке, другой, вдалеке от него, ходит взад-вперед с винтовкой за плечами. Пантюхин рассматривает их в бинокль. В нем вдруг заговорило чувство охотника. Он тихонько подтянул к себе винтовку и сладостно взял на прицел того и другого. Но... стрелять нельзя.
“Мастер и Маргарита”: гимн демонизму? либо Евангелие беззаветной веры
Научно-образовательная:
философия
религиоведение
политика
культурология
рейтинг книги