(сборник)
Шрифт:
Всегда и во всем он спорил с Петкиным. Потому, что больше всего в жизни, после самого дорогого, любил спорить. А тут ему стало нравиться все, что нравилось Петкину. Даже пластинка с Шопеном.
Однажды он завел ее. Прослушал. Еще раз завел.
— А хороша! — сказал он. — Пусть пианино, а хороша!
— Богатая музыка, — заметил молчаливый Васильев.
С тех пор Полосихин часто заводил эту пластинку. Под нее хорошо говорилось.
— Война все проверит, — сказал он как-то раз Васильеву. Шопен только что отгремел на пластинке, и какая-то большая, хорошая мысль
Васильев молчал, но было видно, что разговор ему по душе.
— Вот, Васильев, — сказал Полосихин, — когда я совсем молодой был, полюбил я одну. Крепко полюбил. А потом — то да се — потерял я ее из виду. Где она? Потерял! И много я, Васильев, с той поры девушек любил. А теперь, как повоевал, как посидел рядом со смертью, вижу: только ее-то и любил по-настоящему во всю жизнь, да и она меня по-настоящему любила. Вот тебе и пойми!
Васильев молчал. Разговор ему нравился.
— Недавно я связь в роту тянул и под минный налет попал, — сказал Полосихин. — Крепкий налет. Уткнулся в грязь, лежу: ну, сейчас хлопнут! И вдруг — веришь, нет ли — вся жизнь для меня объяснилась. И кто мне враг, а кто друг. И где моя правда и где, обратно, моя неправда. И как мне после войны надо жить... Про Петкина вспомнил.
— Про Петкина?
— Да. Как делились с ним всем, как шли, как тонули, как восемь месяцев под одним одеялом спали. Тут я и понял, что он мне друг, закадыка. Вот почти сто друзей у меня в жизни было, а такого не было. Лежу под минами да друзей проверяю. Нет, лучше не было! Никто меня из друзей так не любил, как он. А ведь все ссорился с ним, ругался!
— Ругался, — сказал Васильев.
Помолчали.
— А не закрутить ли нам еще раз это самое пианино? — сказал Полосихин, указывая на петкинскую пластинку.
Объявился Петкин. Он вошел как-то раз вечером в землянку. Полосихин и Васильев обомлели. Петкин был весел и самоуверен, как всегда.
Расцеловались. Сели ужинать. Петкин рассказал про свои дела. Его вытащили из-под снега бойцы соседней дивизии и отнесли в свой медсанбат. Оттуда он попал в полевой госпиталь, затем в тыл. У него были подморожены ноги. Вылечился и вот вернулся к себе в часть.
Втроем они просидели почти всю ночь. Васильев молчал, а Петкин и Полосихин спорили. Спорили о медсанбате, о дорогах, об изоляции, о том, есть ли на свете страны, где не бывает дождей, о том, когда надо сажать картошку, о сапогах и об обмундировании.
Полосихин спорил яростно, изо всех сил. Спорил и глядел на Петкина сияющими глазами. Снова рядом с ним был друг. Друг, проверенный войной, — самая верная проверка на свете. Друг, который единственный выдержал испытание в день великой оценки всей жизни, тогда, под минами.
— Да ну тебя! Ничего ты не смыслишь! — кричал Полосихин.
— А ты смыслишь?
Под утро Петкин нашел своего Шопена и завел патефон. Он слушал пластинку, как всегда, безмолвно, восторженно.
— Игра! — сказал он, когда патефон отыграл. — За сердце хватает! Одной души сколько!
—
— Это шум? — Петкин был сильно рассержен.
— Шум и гром, — ворчливо сказал Полосихин, глядя на Петкина радостными, счастливыми глазами.
Честное слово, он рад был бы не спорить. Но не мог. Это было сильнее его.
Федор Гладков
МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ
В госпитале навстречу мне вышла вся белая, высокая сестра, чернобровая, с усиками.
— Вам Шаронова? — переспросила она, осматривая меня с тревожным раздумьем. — Не знаю уж, как... Он недавно прибыл... Состояние у него не из важных... Без разрешения врача как-то... А впрочем...
Мы пошли по коридору и через вестибюль углубились в другой коридор. В конце его сестра отворила стеклянную дверь и первая вошла в палату. Комната была белая, светлая: в огромные окна било золотое солнце. Вдоль стен стояли кровати. Сестра подошла к одной кровати направо и, беспокойно оглянувшись, приложила палец ко рту. В палате была тишина и сдержанное покряхтыванье. Я стал рядом с сестрой и обомлел. На меня смотрели в упор, не моргая, глаза слепого. Лицо было незнакомо — багрово-красное, в рубцах и болячках. Что-то было общее с Игнашей, но это был не Игнаша. Он улыбнулся далекой улыбкой, а глаза были неживые.
— Сестрица, вы... привели кого-то?.. Кто это?.. Ну-ка, подождите, подождите...
И он протянул ко мне руку, сосредоточенно думая и прислушиваясь. Этот родной голос, который не угасал у меня в душе, потряс меня до того, что я не мог стоять на ногах. Я рванулся к его койке и упал на колени.
— Игнаша!.. Родной мой!.. Братишка мой! Я здесь, у тебя... Милый, что ж это с тобой?.. Ты не видишь меня?..
— Коля! Коленька!.. — крикнул он, как мальчик, и схватил мою шею. — Братишка, радость моя!..
Мы смеялись, всхлипывали и не могли оторваться друг от друга.
— Игнаша, милый, ты не знаешь, что я пережил!.. Ведь мне сообщили, что ты погиб... И вдруг — твоя телеграмма...
— Ох, все было, Коленька... Чего только не было!.. И горел, и камнем летел вниз, и от немца удирал, и слепой по лесам и полям рыскал... И вот живу...
— Ну, как же, Игнаша! С глазами-то как же? Неужели навсегда?
— Ничего, ничего, Коленька!.. Как-нибудь выберусь... Я от немцев удрал, от огня отбился, в лесу не замерз... а уж слепым-то не останусь... Нет, Коля, нет... Но... но пока... пока — тьма...
Сестра погладила по русым кудрям Игнашу и с воркующей нежностью в голосе сказала:
— Нет, вы обязательно... непременно будете видеть... Доктор убежден, что зрение скоро восстановится... Это — временно...
Ее хорошие глаза, темные от слез, ободряюще улыбались. Губы у нее вспухли от волнения, как у девочки. Она опять погладила волосы Игнаши и той же ласковой рукой провела по моему плечу. Потом оставила нас и склонилась над соседней кроватью.
— Но как же это получилось, Игнаша? Может быть, тебе нельзя говорить? Тогда не надо...
“Мастер и Маргарита”: гимн демонизму? либо Евангелие беззаветной веры
Научно-образовательная:
философия
религиоведение
политика
культурология
рейтинг книги