Самвэл
Шрифт:
— Дорогой Арбак, — обратился он к старику с новой просьбой, — ради Бога, дай мне скорее твое копье! Мое легкое и тонкое, как бы не сломалось.
— Дать можно, милый Артавазд, — добродушно улыбнулся старик, — да только рук-то своих я тебе одолжить не могу.
Меружан пояснил насмешливый намек старика.
— Чтобы был толк от копья Арбака, надо иметь его сильные руки, Артавазд.
— Ну, и я не из мелких зверей, — отрезал Артавазд, твердо и уверенно взглянув в лицо Меружану.
Уверенность юноши на сей раз пришлась по душе Арбаку, и он очень охотно обменялся копьем.
Копье и впрямь было велико, да и тяжеловато для совсем еще юного Артавазда, но тот
— Так проткнуть зверя не трудно! — засмеялись персидские юноши. — Вот вытащить копье — тут и впрямь нужна удаль.
Артавазд круто повернул коня и, конечно же, сразу вырвал копье, а огромный вепрь остался неподвижно лежать на земле.
Со всех сторон послышались крики одобрения, Артавазд оставил добычу, которую слуги сразу уволокли прочь, а сам подъехал к зрителям. Его сияющее лицо выражало радость. Он вернул Арбаку его коня и копье и шепнул на ухо:
— Спасибо за доброту, дорогой Арбак, а то эти персидские молокососы засмеяли бы меня.
Охота шла своим чередом, а Самвел и его отец все сидели на берегу. Самвел молча смотрел на багровые воды Аракса, легкими всплесками набегавшие на песчаные берега острова, и они казались ему потоками крови. Отец тем временем рассказывал сыну о своих планах и намерениях, естественно, лишь в той мере, в какой мог их ему доверить. Говорил, что после того, как они «с Божьей помощью» доставят пленных армян и евреев в Тизбон и ему выпадет счастье еще раз удостоиться милостей и благоволения царя Шапуха, они с Меружаном снова вернутся в Армению. Говорил, какие именно преобразования намерен он произвести в армянских войсках, когда станет спарапетом Армении. Рассказывал о замыслах Меружана, о том, как тот думает перестроить по-новому государство, царем которого станет. Крайне резко и желчно князь-отец говорил о «злодеяниях» и «безнравственности» Аршакидов и, воодушевленный успехами Меружана, выражал глубокую радость, что они избавятся, наконец, от невыносимого гнета этой династии и Армения обретет мир и счастье под мощною дланью Меружана. Сын слушал молча; слова отца словно ядовитые стрелы вонзались в его скорбное сердце.
Потом князь-отец начал рассказывать о своих замыслах и намерениях насчет сына. С особой радостью он сообщил сыну, что царь Шапух наслышан о нем, знает о его отваге и вообще при тизбонском дворе уже известно его имя. Теперь Самвелу остается только представиться царю царей, и тот непременно поставит его во главе армянской конницы, входящей в состав персидских войск. Тем самым сын станет в близкие отношения и с царским семейством и со всем персидским двором. А уж тут его красота, его дарования, его благовоспитанность — достаточный залог того, что царь отдаст за него одну из своих дочерей, а с нею и несметное приданое, которое получает каждый, кому выпадает счастье стать зятем царствующей династии. И так далее, в том же духе.
Самвел почти не слушал. Он отнесся с большим вниманием только к началу рассуждений отца: каков будет конец, догадаться было нетрудно. Юноша сидел, понурив голову, не глядя на отца, и невольно следил за обломком толстого трухлявого бревна, выброшенного волнами на прибрежный песок. Иногда его внимание привлекал странный шорох, который время от времени доносился из ближних кустов. Отец заметил
— Это, наверно, какой-нибудь зверь, ускользнувший от охотников.
— Нет, это ветер шевелит кусты, — небрежно ответил Самвел, продолжая следить глазами за бревном.
Порою даже самые невинные предметы способны серьезно занять мысли человека. Глядя на бревно, Самвел думал: «Если это толстое, но легкое трухлявое бревно столкнуть в воду, может ли оно сослужить ту же службу, что и челнок?., можно ли на нем перебраться на другой берег?»
Ближние кусты и в самом деле раскачивались от ветра. Погода, с утра столь тихая и ясная, после полудня начала постепенно портиться. Задул обычный в тех краях ветер, и прозрачный воздух мало-помалу наполнился тонкой красноватой пылью. Это зловещее явление природы производило на редкость гнетущее, мрачное впечатление, особенно на незнакомого с этими краями человека. Безоблачный горизонт вдруг окрашивался в багровые тона; казалось, с неба моросит мелкий кровавый дождь. На Самвела зрелище произвело особо тягостное впечатление, ибо такая же непогода бушевала и в его сердце.
— Странными свойствами обладает эта река, — сказал он, словно разговаривая сам с собою, — и ее окрестности тоже таят в себе некую тайну. Ясное, лучезарное утро сменяется мрачным, унылым вечером с его багровой мглою, а безоблачное веселье. — щемящим безотрадным унынием. Тоска... какая тоска... Я думал, что смогу хоть немного развеяться, отвлечься, забыться. Напрасно... О, если бы я был злодеем... преступником... Быть может, и меня постигла бы та же участь, что и злого сына доброго царя Арташеса... Он погиб во время охоты, его вместе с конем засосали трясины Аракса.
Земля не хотела больше носить злого царевича, который наполнил бы злодействами Армению... разверзла свою страшную пасть и поглотила его.
Отец слушал в полном ужасе.
— Отчего тебе вспомнилась вдруг эта страшная история? — спросил он, положив дрожащую руку на руку сына.
— Не знаю... быть может, потому, что мы сейчас недалеко от тех роковых мест. Злой царевич сгинул, исчез в бездонных пропастях Аракса, но он и там не обрел покоя... Злые духи, живущие на горе Арарат, унесли его, приковали к скале в темной пещере, и несчастный томится в ней до сих пор...
— Что с тобой, Самвел?! — вскричал встревоженный отец. — Откуда такие мрачные мысли? Ты жаждешь смерти, жизнь стала для тебя невыносима? И это в твоем-то возрасте, когда только-только расцветает благоуханная весна твоего счастья! Чего тебе недостает? Твой отец, движимый всемогущей силою родительской любви, готов сделать для тебя все, что пожелаешь. Ты, видно, и сам еще не понимаешь, какая безмерная удача уже выпала на твою долю и какие щедрые дары судьбы еще ждут тебя впереди. Тысячи княжеских сыновей будут завидовать блеску твоей славы, тысячи княжеских дочерей будут мечтать, чтобы на них пал твой выбор. Ты же возьмешь в жены прекраснейшую из прекрасных — несравненную царевну Персии, дочь царя царей.
— Все это не в силах исцелить раны моего сердца, отец, не в силах разогнать тоску, день и ночь терзающую мою душу. Жизнь и впрямь стала для меня пыткой, а смерть стала бы избавлением, будь я уверен, что с нею кончатся и мои муки, ибо дальше уже ничего нет. Но люди уносят свою скорбь и в загробный мир, и это невыносимее даже вечных мук ада...
При этих словах он повернул к отцу бледное лицо и продолжал голосом, выдававшим все смятение его потрясенного сердца.
— Отец, мы здесь одни, нас никто не слышит. Позволь же излить тебе все горести, все муки моей души.