Чтение онлайн

Лакей поклонился и с кислым видом побрёл к дому. Рене принялся толкать коляску — куда резвее, чем это делал его предшественник, снег так и посыпался из-под колёс.

— Потише, Рене! — взмолился Остерман. — Так меня совсем укачает.

— Я думал, тебе нравится быстрая езда.

— Она нравится только русским. Ты был в доме у герцога?

— О да! — воскликнул Лёвенвольд с несколько истерическим торжеством. — Столько народу не бывало в его доме и прежде, до его ареста. Все тащат у него, как у мёртвого…

— Он не умер ещё,

Рене.

— Мародёры в ажитации, — продолжил Лёвенвольд, кажется, и не слушая, — цесаревна Лисавет даже выцарапала из герцогской спальни кровать с балдахином, видать, на добрую память.

— А ты что взял?

— Я? Что я — ширмы, шпалеры, и вот ещё… — Лёвенвольд остановил коляску, обошел её кругом и стал перед Остерманом, распахнув полы шубы. — Гляди!

Под шубой на нём была золочёная причудливая перевязь, на которой — потешная детская шпажка, и рогатка с золотыми ушками, и маленький стилет. И тончайшего плетения кнутик. Лёвенвольд взял из-за пояса кнутик и со свистом хлестнул себя по замшевому голенищу. Потом спрятал игрушку обратно.

— Арсенал юнгер-дюка Шарло Эрнеста? — кашляя, рассмеялся Остерман. — Для чего тебе загорелось? Он ведь тогда по тебе даже не попал.

Лёвенвольд не ответил. Он запахнулся в шубу и снова встал позади коляски, и теперь толкал её медленно и бережно.

— Фройляйн Кокорёк пишет мне из Дрездена, что Мориц Линар уже выехал в Россию — навстречу блистательной фортуне, — произнёс он выверенным речитативом. — Юная правительница истребовала сего красавца для себя. Немедленно. На другой день после падения герцога.

— А ты? — тут же спросил Остерман.

— Кто-то же должен греть для графа его место, пока он в дороге, — тонко улыбнулся Лёвенвольд. — Пришлось отряхнуть от пыли прежние навыки. Девочке нравятся кавалеры в возрасте. Так отчего бы и не сыграть, если игра столь недолгая? И у меня двадцать тысяч карточных долгов, мой Хайни… — Лёвенвольд притворно вздохнул, повёл плечами, зарылся носом в мех. — Я надеюсь, девочка оплатит мою с ней любезность, как это принято, из бюджета Соляной конторы.

— Рене, — позвал его Остерман, — остановись. Иди сюда.

Коляска снова замерла. Рене вышел из-за неё и встал, пряча лицо в воротник пушистой шубы.

— Что будешь ты делать? — спросил его Остерман.

— То, что ты мне велишь, — тихо, смиренно ответил его Рене. — Марионетка не умеет двигаться сама. Карты не играют в себя сами. Приказывай — я сделаю то, что ты пожелаешь. Скажешь, заменю возле принцессы Линара, и он вернётся в свой Дрезден, несолоно хлебавши. Скажешь, и фон Мюних завтра же подавится своей армейской похлёбкой. Или же принцесса так возненавидит его, что примется чесаться от его вида, как от собачьей шерсти. Я рассорю их в три дня. Приказывай, Хайни. Без твоей руки я как игрушка бибобо — попросту бесполезная бессильная тряпка.

Солнце, лукавое и неверное, выпустило из туч несколько лучиков, и ледяные ветви заиграли. Что же были они, эти ветви, переплетённые

над аллеей, сказочный свод или же прутья клетки?

— Знаешь, Рене, — медленно сказал Остерман, — иногда оружие оказывается умнее направляющей его руки. Иногда, в бою, шпага становится вдруг умнее своего неумелого фехтовальщика. Иногда, Рене, не ты слушаешься моей руки, а я покорно следую за тобою и лишь угадываю тебя… Порой ты лучше знаешь, как тебе быть, и без меня.

— Что ты, нет!

Лёвенвольд присел перед коляской на корточки, так, что шуба веером рассыпалась по снегу, взял руки своего кукловода.

— Или да, Хайни?

— Ты же пообещал стать его богом из машины — что ж, теперь делай. Ты обещал поднять его из ада. Сам понимаешь, слово дворянина.

— Ага…

Тонкая, безжалостная иезуитская шпага раз в год всё-таки расцветает плачущими белыми лилиями. Люциферитская, с кровоточащими хищными лучами звезда — раз в жизни может побыть и просто звездой.

Deux etions et n’avions qu’un coeur; S’il est mort, force est que devie Voire, ou que je vive sans vie… Comme les images, par coeur, Mort! (На двоих у нас было одно сердце, Но он умер, и придется смириться И научиться жить в отсутствие жизни Наугад, на ощупь, подобно призрачному отражению После смерти…)

Рене прочитал своё рондо, явно кокетничая, явно красуясь, явно ожидая столь же эффектного ответа. Но Остерман сказал лишь:

— Он ещё не умер, Рене.

Клуб лекарей собрался на этот раз в анатомическом театре, и бокалы звенели почти над раскрытой грудной клеткой очередного бедняги — пока того не утащили в морг студенты. Климта и Ван Геделе на собрании ждали с нетерпением, особенно Ван Геделе.

Новинка-Леталь оказался забавным рассказчиком, ведь всем лекарям было интересно, каковы же высочайшие пациенты становятся потом. В крепости, по ту сторону Леты. Как переносят холод камеры, допросы с пристрастием, регламентированные удары кнута? Каковы они делаются, те господа, что только что были напыщенны и надменны, и глядели на беднягу-хирурга, как на прах под своими ногами?

— Он держится достойно, — рассказывал доктор Ван Геделе про павшего регента.

Впрочем, так же, «держится достойно», говорил он и о предшественниках регента в крепости, о кабинет-министре Волынском и об архитекторе, полковнике Еропкине. Доктору не нравилось злорадствовать, он старался очерчивать страдания павших персон как можно более скупо и лаконично. Даже если те валялись в ногах и плакали — стоило ли позорить их и более, мёртвых или же — практически мёртвых, приговорённых к смерти?