Чтение онлайн

— И крутись, как хочешь, — вздохнул Аксёль. — И много их там таких, нежных французских родственников?

— Всего один, — утешил Хрущов, — остальных распихали по камерам до утра, никто их не трогает. Герцогский брат, три прихвостня и мальчишка-герцог, маленький дюк. Старший сын, конечно, не младший, — пояснил Хрущов, когда Аксёль округлил глаза. — До них и пальцем не велено докасаться. Так что выдохни маленько.

Карета встала у переправы. Прокопов пробудился и побежал искать лодку. Яков и Аксёль вышли под снег. Хрущов остался

в карете.

— Я думаю сделать новую ставку — на то, кто как держится на допросе. Шкала мужества от одного до десяти, — предложил Аксёль. — Я бы поставил на то, что у герцога будет два из десяти, и при виде дыбы он повалится нам в ноги.

Яков раскрыл табакерку — половину табака тут же унесло ветром, в остатки насыпался снег.

— Я бы сказал — семь или восемь. Ты забыл про его восточно-прусское прошлое.

Вернулся Прокопов.

— Лодка только что уплыла с герцогом. Вон их возок под снегом, — указал он на неясно видимый сугроб. — Через полчаса сгрузят арестанта и вернутся за нами.

— Нехорошо, мы должны были прибыть первыми!..

Хрущов высунулся из кареты, как кукушка из часов, и тут же скрылся.

— У арестованного от страха отнялись ноги, его несли в лодку на руках, как куколку, — с удовольствием рассказал Прокопов. — Жаль, я не видел!..

— Два из десяти, — напомнил Аксёль.

— Опять вы за своё, — усмехнулся Прокопов. — Только у вас не будет два. При аресте герцог бился с гвардейцами, так что кровью забрызгало всю спальню. Рубашка на нём лопнула, и беднягу несли в карету буквально с голой жопой, завернули в шубу, чтоб чего не приморозить, и тащили, как куль с мукой. Сапоги для него пришлось снять с гвардейца, вон он сидит в возке, ждёт свои сапоги назад.

— Семь или восемь, — со значением повторил Яков.

— А что такое один по вашей системе? — раздался из кареты звонкий хрущовский голос.

— Это если он обделается, — предположил Аксёль. — А вы бы сколько дали герцогу, ваше благородие?

— Я плохо его знаю… — Дверца кареты приоткрылась. — Но у нас его сын. Если без сына, дал бы семь или восемь, как доктор Леталь. А так — только пять.

Вдали раздался плеск, причалила лодка. Из лодки выбрался на обледеневшую пристань счастливый Сумасвод с подбитым глазом, проорал своему товарищу в возке:

— Плакали сапоги твои, Куницын, арестованный в них в камеру ушёл!

— Привет, гвардия! — окликнул его Аксёль. — Как настроение!

— Настроение боевое! — отозвался бодро Сумасвод.

— Виктория?

— Виктория!

Сумасвод вскочил в свой возок, кучер проснулся, взмахнул кнутом, и возок растаял в снежном мороке.

— Поплыли! — нетерпеливо скомандовал секретарь, и все четверо устремились к лодке.

— А где стульчик для арестованного?

Прокопов оглядел камеру и недосчитался.

— Постоит, блядина курляндская, — пробормотал Хрущов, раскладывая на столе бумаги и писчие принадлежности. — Ты за писаря сегодня, Прокопов. Грей свой

мангал, Пушнин, клиент вот-вот пожалует.

— Разве мы никого больше не ждём? — удивился Аксёль, ибо с высокими персонами всегда лично беседовал папа нуар, Андрей Иванович Ушаков.

— Его светлость господин Ушаков прибудет утром, в составе высокой комиссии по винам герцога Курляндского, — пояснил Хрущов. — Не выделывайся, Пушнин, переоденься и готовь дыбу. К утру все вины должны быть признаны и нами подробно описаны. А ты, доктор Леталь, чего ждёшь? Осмотри задержанного — сильно ли избит, может ли дойти до камеры? Конвой, проводите доктора.

Ван Геделе покорно поплёлся по коридору следом за караульным.

У главной камеры, закрытой аж на целых два замка, дежурила стража. Курили, ржали, но завидев доктора в солидной бобровой шубе, притихли и вытянулись по обе стороны дверей.

— Отбой, я лекарь, — разочаровал их Яков. — Как там ваш арестованный, валяется в прострации?

— Сидит, — отвечал растерянно стражник, явно не ведавший сложного слова «прострация».

— Уже хорошо.

Стража отомкнула замки, караульный вошёл вслед за Ван Геделе и встал у двери.

Герцог и в самом деле оказался красавец, с фингалом, не хуже, чем у гвардейца Сумасвода — оба, видать, отвели душеньку в молодецкой драке. Он сидел на койке, уронив голову на руки, и чёрно-белые, перец с солью, волосы торчали в разные стороны, как у ведьмы. И да, из одежды на герцоге была только шуба и сапоги гвардейца Куницына.

— Я должен осмотреть вашу светлость, — позвал Ван Геделе.

Герцог поднял на него безумные драконьи глаза, чёрные, как зимняя речная вода.

— Подойди и осматривай.

Ван Геделе скосил глаза на конвойного — тот стоял, клевал носом — ночь всё-таки. Доктор приблизился, посмотрел критически на фингал, проверил, целы ли ребра.

— Что с мальчиком? — почти беззвучно, одними губами, спросил герцог, и Ван Геделе не сразу понял, о ком это он, потом догадался — о маленьком дюке.

— Его не будут пытать, — так же беззвучно проговорил доктор, делая вид, что осматривает герцогские глазные склеры.

И он готов был дать руку на отсечение — без всякого света чёрные глаза вдруг изнутри зажглись, как у кота. Что-то некрупное благородной тяжестью опустилось в карман докторского камзола — и никто бы не смог проследить движения руки, подложившей это тяжёленькое что-то.

— Всё равно, передайте палачу. За мальчика, — прошептал герцог.

Конвойный наконец-то проморгался.

— Что он там шепчет?

— Рёбра болят, — перевел Ван Геделе. — И вообще, почему он у вас так избит? Живого места нет.

— Сопротивлялся аресту, — довольным голосом объяснил конвойный.

— Все с вами ясно, изверги. Вы в силах дойти до кабинета дознавателя, ваша светлость? — обратился Ван Геделе к герцогу, и тот улыбнулся по-волчьи, приподняв угол разбитого рта.

— Извольте.