Чтение онлайн

Ван Геделе отвечал, то ли смущённо, то ли зло:

— Нет, сознательно он мне зла не делал. И всё-таки я его ненавижу. Знаю, что нипочём мне его не уничтожить — мы на разных этажах, но мне полегче станет, если я хотя бы поставлю деньги на его падение.

Доктор с явным усилием проговорил свою страдающую, беззащитную ненависть, и Аксёль вдруг его понял и сказал с сочувствием, положив квадратную лапищу на рукав Ван Геделе:

— Я знаю, как это — нести зло в ладонях, у самого сердца, год за годом. Сам никак не выпущу из рук подобную ношу.

— Кого?

— Прости, позволь не ответить.

Я не так хорошо пока тебя знаю. А обер-гофмаршал — четвёрка. Сколько ты хочешь поставить? Или, может, хочешь в паре — если падёт один, падёт и второй. К нему хорошая пара — как в рифму, знаешь?

— Я знаю, — усмехнулся Ван Геделе, — но против его пары я как раз ничего не имею. Не стоит, вот, возьми гривенник — за него одного.

— Принято, — кат взял с его руки монету. — Он фигура невесомая, никто на него, кроме тебя, не делал ставок. Если сбудется, ты банк возьмёшь. Как я когда-то, в тридцатом.

— А на кого ты ставил?

— Я всегда ставлю — на нумер один. Тогда был нумер один — Ванечка Долгорукой. В тридцать четвёртом нумером один был первый Лёвенвольд, но он сам помер, я продулся. А сейчас — ну, угадай, кто у нас сейчас первый?

— Кстати, вот и второй мой вопрос. У Хрущова в кабинете сидит такой — фон Мекк. Итак, что же делается в крепости — чего я не знаю?

— А точно ты того не знаешь? Ты прежде был в «Бедности», неужели не приезжали к вам такие господа, в масках и на чёрной карете, и не привозили с собой арестованных с мешком на голове? И эти арестованные не подписывали у вас после душевных бесед отказ от собственности?

При упоминании о душевных беседах Аксёль два стальных зубчика из своего палаческого набора скрестил и позвенел ими друг о друга.

— Те мои господа даже не были в масках, — рассмеялся доктор. — Я видел в «Бедности» брата этого фон Мекка, ведь он такой же фон Мекк на самом деле, как ты или я. Его фамилия совсем другая, точно такая, как у знаменитых французских маршалов. Твой нумер первый… Я всё понял, просто хотел удостовериться.

— Считай, удостоверился. Да, их два брата, Густель и Гензель. Инкогнита проклятые. Они обделывают здесь свои дела, что-то вроде сухопутного пиратства. Старший брат — лучший друг папа нуар, и наш начальник Хрущов, несомненно, в доле, и все мы, и ты будешь. Ничего не изменилось по сравнению с тем, как они это делали в Москве, — они привозят жертву, якобы арестованного, и жертва, в ужасе от содержимого крепости, ну, и от меня… — Аксёль довольно хохотнул. — Подписывает в их пользу отказ от множества авуаров. Спроси у Прокопова — он всегда для них пишет, как самый толковый. У него и целая пачка заготовленных листов с отказами, куда нужно вписать только имя.

— Я понял. Давай вернёмся к Балкше. Она разыскала меня вчера и в двух словах рассказала, чего она хочет и что ты тоже с ними. Я понял, что в нашем с тобой доме время от времени играется некий спектакль, в котором все заняты — она, ты, Лопухины и даже обер-гофмаршал.

— Бери выше — в прошлый раз нас почтила присутствием принцесса Гессен-Гомбургская, — басом прошептал Аксёль. — Но ты верно сказал — это спектакль. И все это знают. Кроме разве что принцессы, посла и ещё парочки истеричных баб, принимающих фиглярство за чистую монету. Мы разыгрываем

люциферитские мессы, ничуть в них не веря.

— Зачем же?

— Мода. В Париже сейчас, говорят, de rigueur — чёрные мессы. А наши модники тоже желают, чтобы у них было, как в Париже… Это, во-первых. А во-вторых, сам понимаешь — посол. У княгини Лопухиной, которая дочка старой Балкши, роман с цесарским послом, а преступная тайна свяжет любовников ещё крепче, у княгини откроются горизонты для шантажа. У них там сложная схема марионеточных верёвочек. Лопухина вся в руках у обер-гофмаршала, тот, в свою очередь, марионетка Остермана, а Остерман имеет преференции от цесарцев и желает получить в свои руки и нити, чтобы управлять их послом.

— Выходит, обер-гофмаршал продаёт свою метрессу — цесарскому послу?

— Уступает, но на время и задорого. Зато посол — отныне воск в его руках. Ты же поедешь сейчас домой? Я тоже вернусь пораньше, расскажу тебе, как там всё устроено и что придётся делать. Был ты прежде в театре?

— Я был лекарем в придворной труппе, — вспомнил доктор, — и, конечно, бывал за кулисами. Вправлял балеринам вывихи и заглядывал в горло оперным певицам. На одну так загляделся, что даже пришлось жениться.

— Ого! Тогда ты не потеряешься.

— Я буду ждать тебя дома.

Ван Геделе поднялся, надел шубу, шляпу, взял в руки саквояж и трость. Перчаток нигде не было. Вот где оставил?

— Хорошо, я приду и выдам тебе букет подробнейших инструкций… — Аксёль умиротворённо и задумчиво принялся натачивать кольцо на длинной ручке, страшно было подумать, для чего надобное. — И вместе посмеёмся…

— Ну, до свидания, учитель! — Доктор шагнул к обитой железом двери. — Я, кажется, оставил перчатки в морге, пойду, заберу.

— Погоди!

Кат вскочил, отбросив страшное кольцо. Но поздно — доктор уже вышел, и лёгкие шаги его слышны были по коридору — всё дальше и дальше. Аксёль выругался, даже плюнул в сердцах и побежал за ним — но, увы, пришлось запирать дверь пытошной, и кат изрядно отстал.

Доктор, играя тросточкой, танцующим шагом спустился по лестнице в подвал — звонкое эхо как будто передразнивало, высмеивало ритмический рисунок его шагов.

Солнце только взошло, и розовые робкие лучи вползали, змеясь, под потолок морга из низких окон, смешиваясь с жёлтым светом свечей.

«Откуда свечи?» — удивился доктор, ведь они ушли с Прокоповым, и в морге оставался только мёртвый распопа.

Впрочем, распопа был на месте… Доктор спустился ниже — и его увидел. Покойнику — нелепый каламбур — не поздоровилось. Грудная клетка его была раскрыта, как матросский рундук, являя миру немудрёное содержимое в свете тех самых свечей. В головах у покойника как раз стоял тройной подсвечник. Внутренности в дрожащем свете мерцали, как жемчуга в шкатулке. Два человека, с ног до головы в чёрном, в блёкло-выцветше-чёрном, как у монахов или у шпионов, по очереди доставали из мёртвого тела эти жемчуга и безмолвно рассматривали. Оба они были в масках и в платках, скрывающих нижнюю часть лица, и в монашеских капюшонах, и в перчатках — не было ни вершка неприкрытой кожи. Они одновременно повернулись к доктору от своих сокровищ, и один кивнул, а другой отчего-то зашипел, как змея.