Рюрик
Шрифт:
— Третий день у Гостомысла живут христианские миссионеры, — грустно заметил жрец, подавив в себе прилив жалости к князю, и сердечно предложил: Может, позвать?.. Они давно рвутся к тебе.
Рюрик внимательно посмотрел на жреца, тяжело вздохнул, затем отрицательно покачал головой и хмуро сказал:
— Ты… позволяешь испытать мне душу в христианстве — это хорошо. Но… я не представляю себе, как я поведаю об этом своей дружине! — горько воскликнул Рюрик. — А твой белогривый конь?! — возмутился он. — Да разве я могу… после стольких его предсказаний о моих победах отречься от него?! Да еще и
Бэрин понял князя, но сам, к огромному своему сожалению, не ведал, как дальше жить, какие творить молитвы, чтобы спасти великого князя от душевной и телесной хвори. Да и поможет ли ему хоть что-нибудь? Вдвоем с Ведуном они, казалось., перепробовали все, что знали, но… ничего не помогло. Оставалась одна надежда — на христианских миссионеров. Бедой грозила эта надежда им, язычникам, но Бэрин с Ведуном втайне от Рюрика решили все же испытать и ее. А для этого нужно было, чтобы сам Рюрик поверил в Христа. И Бэрин дал согласие миссионерам, что ей не только не будет противником им в этом деле, но, наобврот, поможет Рюрику сблизиться с миссионерами. А что же теперь?..
— А… не пора ли оставить тех богов, которые однажды помогли нам? тихо спросил Бэрин и глянул Рюрику прямо в глаза.
— Нам с тобой, может быть, и пора, — ответил Рюрик, не отводя взора от пытливых глаз жреца. Он упрямо сохранял ограждающий его от дурного влияния жест — вытянув руки вперед, предупредительно поднял ладони, как бы отталкиваясь от чего-то неведомого, — но дружинники мои еще крепко верят в Перуна, Радогоста, Сварога и Святовита, а я без дружины — ничто.
Бэрин вздохнул, хотел что-то сказать князю, но тот опередил жреца:
— Скажи, Бэрин, чего нам не хватает в нашей вере? Без чего мы здесь вдруг все ослабли духом? — спросил князь так, словно астрагалом вцепился в сердце жреца,
Но Бэрин не дрогнул.
— Без любви к людям, — словно отвечая на все тайные вопросы князя, горячо и уверенно проговорил жрец.
Рюрик вздрогнул.
— Даже деревья пускают хилую листву, цветы не цветут на земле, солнце перестает светить со всем пылом и жаром, когда люди только и думают о войне друг с другом и не любят так друг друга, как надо любить, — убежденно пояснил жрец и не боялся смотреть князю в лицо.
— Но… я и мои гридени… мы никогда не отказывались от любви, растерянно возразил Рюрик и почувствовал, что не все понял из речи жреца.
— От вашей любви слишком мало тепла и света той земле, на которой вы дозором поставлены, Пойми, Рюрик, сила духа и сила разума людям даны богами для того, чтобы они этими двумя силами охраняли третью силу — силу любви!
— Да, я понимаю, поэтому мы и чтим нашего Радогоста, а словене Леля… — хмуро сопротивлялся Рюрик, но чувство, что слова его скользят по поверхности истины, а никак не найдут основной ствол ее, не покидало его.
— Возлюби и врага своего, как самого себя, — горько пояснил жрец, зная, какую
— Полюбить и Аскольда? За разбой?! За неминуемую погибель дружины?! закричал Рюрик, задыхаясь от прилива надрывного кашля. — Ты слишком много от меня хочешь, Бэрин… — прохрипел он и беспомощно закрыл лицо руками.
— Что же… мне передать миссионерам? — после того, как князь немного успокоился, спросил верховный жрец, виновато глядя на страдающего душой и телом Рюрика.
Рюрик встрепенулся, вдумался в смысл вопроса, понял все, что стоит за ним, широко раскрытыми глазами оглядел сгорбившегося от его, княжеского, горя верховного жреца и удивленно прошептал:
— Ты… непостижим, Бэрин!
— Я пошел на все ради твоего спасения, — тихо, горячо проговорил жрец, глядя в удивленные глаза Рюрика, и убежденно добавил: — Я думаю, ежели ты стал задумываться о Христе, то не надо таиться ни от себя, ни от меня, а надо пересилить свое непонимание и сразу поверить в его сущность и принять его заповеди!
Рюрик болезненно замотал головой, зажмурив глаза.
— Но я же сказал тебе, — горько прервал он жреца. — Это выше моих сил! Если я не понимаю, то я и не принимаю! Я не могу! Понимаешь ли ты это, Бэрин?! Что толку в том, что я начну вбивать веру себе в голову, пусть даже во имя собственного спасения, а душа будет роптать и не подпускать к сердцу эту веру! — горячо возразил он и страдальчески взглянул на жреца. «Ну, что я могу поделать с моей головой?» — говорил его взгляд, и Бэрин почувствовал, что он бессилен: что-то такое происходит с их князем, что не подвластно ни ему самому, ни верховному жрецу, ни старому, мудрому Ведуну. «Что же это? Что?» — спрашивал себя жрец и не находил ответа.
— Отдохни, князь, — тихо, с горестным вздохом посоветовал он Рюрику и медленно встал. — Я, верховный жрец племени, должен прежде всего исцелять твою душу, — величественно проговорил Бэрин, подойдя к князю и положив обе руки ему на плечи. — А ты, вместо податливости души, преподносишь мне одно ее глухое и яростное сопротивление. — Он изрек это тем своим неподражаемым голосом, которым обычно говорил молитвы перед множеством народа. Рюрик удивленно смотрел на торжественно говорившего Бэрина и вдруг понял, что для жреца эта речь — как для тонувшего соломинка. Он потрясенно вглядывался в знакомые и такие дорогие черты лица своего друида солнца: в его серые глаза, жадно внушающие князю необходимость веры, истинной веры в Христа; в его постаревшие, но властно двигающиеся губы, одрябший, но волевой его подбородок. Рюрик осторожно положил свои руки поверх рук жреца и чуть-чуть сдавил их.
— Я глубоко тронут, Бэрин, — со слезами на глазах, печально проговорил он и медленно снял руки жреца со своих плеч. — Но я… все равно… не могу помочь тебе… в моем исцелении, — хрипло, с надрывом сознался князь и жестко добавил: — Не надо нам больше мучить друг друга. Прости за ненужный зов. Уходи!
Бэрин кивнул ему согласно головой: он не обиделся на горькое откровение князя, низко склонил перед ним голову и тихо на прощание сказал:
— Смири свою душу, князь.
Рюрик бессильно опустил руки и обозленно вдруг ответил, глядя на седовласую голову жреца: