Чтение онлайн

– Шестьдесят!

– Восемьдесят!

А Чердаков подбадривал нас музыкой. На боту имелись пластинки военных японских маршей, которые казались однообразными и уже осто­чертели. Других пластинок не было, и Чердаков заводил их каждому победителю в нашем соревновании: «туш» исполнял.

Работа была как игра. Мы увлеклись и брали первые попавшие под руку ящики, все время углубляясь к килю корабля. Выбрали в середине, и получилось подобие пещеры. А со всех сторон штабеля стоят.

Помню, в шесть вечера я спускался последним на дно трюма и ре­шил поднять больше всех.

Завел строп под нижний ящик, отошел в сто­рону и говорю по телефону:

– Выбирай!

Отвечают:

– Не идет!

– Поднажми!

Сверху натянули лебедкой трос, и вдруг он вырвался из-под ящи­ков, изогнулся удавом да как бухнет меня по горбу!

Я отлетел. Хотел посмотреть вверх, но тут что-то толкнуло в бок, ударило по шлему и швырнуло вниз. Раздался грохот. Я уже ничего не видел в иллюминатор. Гулко стукаясь друг о друга, падали на меня ящики со снарядами. Догадался, что рухнули штабеля. Попробовал под­няться, но руки и ноги были прикованы к жесткому настилу трюма. Не смог даже пальцем пошевелить, только голова поворачивалась в шлеме. Под водой движение предметов замедлено, ящики наваливались углами, а в костюме был воздух, иначе я был бы раздавлен ими, как прессом.

– Что случилось? Выбирай трос! – раздалось по телефону.

– Попал в обвал, ребята!

– Воздух идет?

– Идет.

– Держись, будем освобождать тебя!

А сколько мне держаться? Этого не знали и сами спасатели.

Обвал продолжался. Падал ящик, и я холодел при мысли, что он придавит шланг. А что может быть страшнее, чем остаться без воздуха? Пока он еще бесперебойно поступал, ударяясь о предохранительный щиток в шлеме, и тонкой струйкой шипел возле моего затылка. Но я не смел даже повернуть головы, боялся, как бы этот живой родничок не прервался. И тогда конец!

Спасатели были где-то очень далеко от меня. Глухо стучали их свинцовые подметки. Ящики перестали падать, но любое неосторожное движение наверху могло вызвать новый обвал. И торопить водолазов – значило погубить себя. Я настороженно прислушивался к каждому толчку, к каждому шороху в трюме. Не знаю, долго ли я смог бы вы­держать такое напряжение? Но что это? Я вдруг услышал с детства зна­комую мне песню:

Степь да степь кругом.Путь далек лежит

Уж не показалось ли мне? А песня лилась и лилась из чуткой мем­браны телефонного кружка, прикрепленного в стенке шлема. И скоро я забыл о том, где нахожусь. Слушал, как сильный голос выводил:

Ты, товарищ мой, не попомни зла...

Смолкла песня о ямщике. Зазвучал «Варяг»:

Наверх вы, товарищи, все по местамПоследний парад наступает..

Сколько огня, задора и широты в русских народных песнях! Они наполняли мое крошечное жизненное пространство в шлеме, сдавленное со всех сторон плотной толщей воды. И, когда грянула лихая «Камарин­ская»,

мне, честное слово, уже было наплевать на все обвалы! Недаром говорится: «С песней и умирать не страшно».

Через семь часов водолазы добрались до меня. Слышу, снимают по­следний ящик. Чувствую, наконец, руки и ноги стали шевелиться. Хотел подняться, но тут же повалился. Отвык от вертикального положения, одеревенел, долго пролежав под грузом.

Когда вышел на баркас, стояла глухая ночь. Вся команда тревож­но смотрела на меня. А я улыбался и спрашивал: откуда на водолазном боту русские песни? Оказывается, ребята из-за меня ходили на «Морской охотник» за этими пластинками. Каждый из них знал, что такое быть прикованным под водой, в темноте, где теряется представление о времени и оно кажется бесконечным.

Они осторожно, ящик за ящиком, разбирали надо мной завал. Ра­ботали сверх всяких сил на двадцативосьмиметровой глубине. А вместе с ними трудился и Чердаков. Желание спасти товарища пересилило в нем страх перед утопленниками.

Кто-то из ребят, убирая с палубы патефон, поинтересовался: понра­вились ли пластинки?

Еще бы! Никогда в жизни не слушал я так жадно песни о Родине, о море, о любви и счастье, как в то время, когда лежал неподвижный в глубоком трюме затонувшего океанского корабля.

Мы шли по дну океанской бухты в легководолазном снаряжении, вдоль протянутого троса, вслед за нашим старшиной. Крупные камбалы с золотисто-оранжевыми каемками при нашем приближении, как хаме­леоны, меняли окраску. Подводные хризантемы – белые актинии на толстых ножках – мгновенно закрывали свои пышные головки.

Вдруг мы услышали сигнал: «Стоп!» Это старшина ударил ключом по баллону с кислородом у себя на груди. Звук в воде разносится да­леко. Мы остановились.

И тут нас покачнуло так, что еле-еле удержались на грунте. «Что такое? – думаем. – На дне ведь всегда спокойно». Удивленные, посмот­рели вперед сквозь стекла масок. Что-то шло прямо на нас, темное и большое. Оно все время увеличивалось, как в кинофильме, когда на зри­телей с нарастающим гулом летит-бежит паровоз; кажется, вот-вот раздавит! Двигалась не то туча, не то огромная гора, не то днище ста­рого, обросшего зеленью корабля. И эта туча, гора или днище то опу­скалось, то поднималось и кидало нас, так и валило с ног!

Старшина дал новый сигнал по баллону. Мы выпустили из рук трос и повернули к берегу. Вышли на сушу, откинули маски, смотрим, а из бухты выставилась темно-коричневая гора и запускает высокие фонта­ны, похожие на белую кудрявую березку, листья которой под ветром шелестят и рассыпаются. Торопливые струйки, падая, отсвечивают мно­гоцветной радугой на солнце.

Вот эта-то гора и был кит «Иван Макарыч», с которым у нас завя­залась потом самая трогательная дружба.

Мы первый раз в жизни увидели живого кита. Водолаз Никитушкин даже продекламировал стихи: