Руна смерти
Шрифт:
Он еще раз спросил у соседа, уверен ли тот, что сегодня двадцать девятое января. Потом во время обхода задал аналогичный вопрос подошедшему к нему лысому доктору.
– Мы отходим сегодня?
– Вроде бы да. Судно сверху донизу уже заполнено людьми. Только здесь у нас еще относительно свободно.
– Я должен остаться. Вы можете отправить меня на берег в госпиталь?
– Остаться?
– Да.
– Но почему? У нас здесь все условия. Нисколько не хуже береговой больницы.
– Я должен остаться по служебной необходимости, поймите!
– Погрузка заканчивается, и мы вот-вот отчалим. Через два дня вы будете в Киле и уладите все свои дела.
– Через два
– Ну хорошо, – лицо врача сделалось жестким, – успокойтесь и ждите.
Он встал и быстро вышел.
Время шло, но никто не собирался выполнять просьбу капризного гауптштурмфюрера. Юлинг попросил сестру снова позвать врача. Та обещала, но только после того, как господин доктор освободится. Сейчас он на сложной операции. Юлинг просил позвать кого-нибудь из администрации, кто отвечает за погрузку пассажиров, но получил ответ, что она никого здесь не знает, так что все равно придется подождать доктора. Вконец отчаявшись, он отказался от дальнейших попыток.
Время шло, а они оставались на месте. Часам к девяти, понимая, что на улице уже давно стемнело, он всё больше убеждался в том, что они будут ждать рассвета. Выводить из порта безлунной ночью огромный корабль, да еще в условиях полного затемнения, вряд ли станут. Значит, всё сходится. Судьбе было угодно, чтобы он, Юлинг, оказался в роковое время в роковом месте. Для этого она убила Цибелиуса, прислала взамен Крайновски и Веллера, подставила машину, на которой он ехал, под самолет и бережно доставила носилки с беспомощным Вильгельмом Юлингом на обреченное судно. Она же подослала к нему этого лысого доктора в белом халате. Будь они все прокляты!
В это время, у трапа, проход на который был в очередной раз закрыт, курили два человека.
– Представляешь, – говорил доктор Террес кутавшемуся в теплую шинель лысому оберфельдарцту, – прибегает недавно один и требует вернуть ему всю его семью обратно. Восемь человек! Два дня назад он раздобыл им отдельную каюту, приволок кучу чемоданов… Пришлось опять черкать в списке. Но зато у меня в резерве целая каюта – я попросил ее запереть.
– Зачем?
– Желающих будет еще много. Пущу туда пару многодетных семей. У вас-то еще есть места?
– Осталось коек пятьдесят. Между прочим, у меня тоже один просится остаться. Вынесите меня хоть прямо на пристань, и всё тут! А сам только в себя пришел после операции.
– Это кто же такой ?
– Какой-то эсэсовец, гауптман. Как он затесался к морякам – ума не приложу.
– Может, у него тут жена. Когда фронт был далеко, многие штабные привозили сюда свои семьи. Теперь вот носятся с ними.
– Говорит, служебная необходимость.
– И что ты будешь делать? Не хочешь в самом деле отправить его в госпиталь?
Лысый подполковник медслужбы чертыхнулся.
– А где я сейчас буду искать машину? И что я скажу Заммериху? Вот привез вам тут одного, уж возьмите? Он боится морской болезни и хочет продолжить лечение на берегу? Да и Бергер… Он два часа возился с костями этого типа. Ты же знаешь – он не любит, когда его пациентов, в которых вложено столько труда, куда-то увозят. Значит, надо согласовывать с ним, а на черта мне всё это? Вот тебя назначили на должность санитарного оберфенриха, ты и выполняешь свою работу. Моя же задача – довезти больных до Киля, следить, чтобы сестры вовремя ставили им градусники, а санитары выносили утки.
– А знаешь, Генрих, – сказал Террес после нескольких затяжек, – ведь не только эти двое
– Наверное, у нее здесь парень остается. Он бравый моряк, и у них любовь в самом разгаре.
– Да нет, – Террес был задумчив, – в ее глазах был страх. Настоящий страх, как будто она предчувствовала… Нет, тут что-то другое…
– Вольдемар! – оберфельдарцт отшвырнул сигарету и с укором посмотрел на собеседника. – Нам ведь тоже плыть на этом корабле.
«Да и помощник капитана почему-то не советовал начальнику судовой типографии брать с собой семью», – подумал уже про себя Террес, когда подполковник ушел.
Утро 30 января было пасмурным и холодным. Плотные и низкие серые облака лишь в десятом часу стали пропускать достаточно света, чтобы можно было начинать маневры по выводу лайнера на рейд Готтенхафена. С одной стороны, погода благоприятствовала плаванию. Сплошная низкая облачность и туман уже несколько дней защищали побережье с Гдыней, переименованной немцами в Готтенхафен, соседний Данциг и другие прибрежные города от воздушных налетов русской авиации. По прогнозам низкая облачность продержится еще несколько дней.
Но лишь к часу дня буксиры начали оттаскивать «Густлов» от пирса. Множество людей наблюдали, как этот, когда-то безупречно белоснежный красавец, более четырех лет простоявший на приколе и чудом уцелевший при бомбежках, медленно разворачивается, отваливая правым бортом от причальной стенки. Даже теперь, несмотря на ржавые потеки под якорными клюзами и очерченные коррозией стыки бортовых листов, лайнер выглядел величественно. Буксиры вели его, как прислуга ведет гордого аристократа, оказавшегося среди базарной толпы. Обитатели гавани – пара серых израненных эсминцев, торпедоловы, облупленные катера, черные угольщики, тральщики, возвращавшаяся с боевого задания подлодка и транспорты всех мастей и размеров, – казалось, расступались перед этим вельможей и спрашивали друг друга: «Куда это он собрался? »
Веселая круизная жизнь этого пятого по величине немецкого теплохода, начавшаяся в марте тридцать восьмого года, закончилась уже 22 сентября тридцать девятого. В составе Флотилии «Сила через радость», принадлежавшей Германскому Трудовому Фронту, он совершил сорок четыре рейса развлекая передовиков народного хозяйства, школьников и студентов. Так Гитлер выполнял одно из своих предвыборных обещаний – каждый честный немец сможет совершить круиз на фешенебельном теплоходе. Через три недели после начала войны корабль был зачислен во вспомогательный флот и стал классифицироваться как «госпитальное судно Д». Высоко над ватерлинией вдоль белых бортов протянулись широкие зеленые полосы – знак отличия таких судов, находившихся под защитой международной юрисдикции. На единственной трубе, тоже белого цвета, чуть отклоненной назад для придания силуэту судна стремительности, с обеих сторон было нарисовано по большому красному кресту, обведенному тонким красным кругом. Раньше там была свастика с зубчатым колесом в центре – эмблемой Трудового Фронта. Совершив несколько рейсов с ранеными, «Густлов» уже в ноябре сорокового года вновь меняет специализацию, став вспомогательным кораблем германского военно-морского флота. Его поставили на более чем четырехлетний прикол к одному из пирсов Готенхафена и перекрасили в защитный цвет. Он был вторично переоборудован, вооружен зенитными пушками и использовался отныне как плавучая казарма 2-й учебной дивизии подводного плавания, дислоцированной в Восточной Пруссии.