Рубикон
Шрифт:
Брут, стараясь скрыть улыбку, сочувственно наклонил голову.
Возвращаясь из гостей, он думал о Порции: "Бедняжка! Сколько такта, сколько терпения нужно, чтобы ужиться с этим сумасшедшим!" Юноша вспомнил, что жена и та давно сбежала от Катона, а сыновья, не вынеся отцовских чудачеств, учились Где-то вне дома. "Как же Порция любит меня, если, чтоб дождаться нашей встречи, она так долго терпела домашний ад! К несчастью, для женитьбы мало горячей любви, нужны деньги".
После Сервилии остались одни долги. Децим предъявил
Марк Юний обратился к Цезарю. Триумвир ласково принял его. Однако его просьбу выручить деньгами встретил недоумением. Он не мог поверить, чтобы больная за какие-нибудь три года прожила такое колоссальное состояние, и обещал выяснить все без огласки. Пусть мальчик готовится к свадьбе. Гай Юлий с радостью заменил бы отца, но боится, что при виде такого свата доблестного республиканца Катона хватит удар. Брут рассмеялся. Цезарь привлек сына Сервилии к себе:
— А ты не считаешь меня тираном?
— Если Республика — Катон и Децим, я рад твоей тирании, — шутливо ответил Брут.
Децим явился в курию до заседания Сената. Его вызвали к цензору нравов. Цезарь заинтересовался, на какие средства бедный сирота отстроил роскошную виллу в Байях и воздвиг себе пышный дворец на Палатине. Децим возмутился:
— Я не вмешиваюсь ни в чьи дела и требую, чтобы и меня оставили в покое!
— Мы говорим с глазу на глаз, — сухо ответил Цезарь, — и я полагаю, ты не допустишь, чтоб тебя судили за подлог и вымогательство. Верни векселя, подписанные Сервилией, и живи с миром в своих домах.
— А твой ублюдок станет владеть моими родовыми землями! Я Брут, а не он! — выкрикнул в бешенстве Децим, но векселя отдал.
С этого дня Децим Брут зачастил к Кассию. Он поклялся уничтожить тирана.
— Узурпатор узнает, как грабить лучших людей Рима, — повторял Децим. — Одна надежда на Помпея!
III
Собрав остатки верных, Помпей укрепился на юге Италии. К нему бежали Катон и Кассий. Децим последовал их примеру и, чтобы окончательно досадить Цезарю, уговорил Марка Брута присоединиться к армии Великого.
Помпей полагал, что в гористой, полудикой Калабрии он легко разобьет легионы Цезаря. Но Цезарь, покинув Рим, направился в Иберию, где были сосредоточены под начальством Секста Помпея, сына Великого, наиболее боеспособные части помпеянцев.
Из Италии до Нарбона легионы Дивного Юлия плыли на быстроходных лигурах. Массалия, верная Великому, заперла свою гавань и готовилась к осаде. Они миновали ее и направились к Нарбону.
Воды Тирренского моря, ярко—синие в полдень, к вечеру меркли. Облака, розовые, лиловые, нежно—голубые, сливаясь с гаснущим небом, тянулись к западу. На востоке уже стемнело, и тонкий серпик молодого месяца налился серебром.
В каютах зажгли огни. Цезарь внимательно просматривал
— Ты хорошо учишься, мой родной.
Октавиан скромно опустил ресницы:
— Я счастлив, если мои успехи обрадовали тебя, Дивный Юлий. Учиться очень трудно. У меня часто болит голова, по ночам кашляю.
Цезарь потрогал его лоб.
— По моему, ты не болен.
— Сейчас нет, но часто болею. — Мальчик вздохнул. Он давно сообразил, что головная боль самая выгодная, проверить нельзя, а все жалеют.
Цезарь погрузился в свои рукописи. Октавиан попросил разрешения написать письмо.
— Пошлешь гонца? Я обещал моему товарищу писать каждый день.
— Гонец будет. Я рад, что ты умеешь быть верным другом.
Октавиан занялся письмом.
Цезарь залюбовался красивым ребенком, ему пришлось в голову, что Атия по глупости перепутала. Девочка – крупная, круглая, настоящий кузнечик из Велито, но мальчик настоящий с ног до головы сказочный троянский царевич. У него не римский тип. Или в роду Октавиев глубоко в поколениях примесь галльской крови, или же древняя Троя передала через столетия маленькому квириту эту царственную утонченность. темно-зеленая, как мед, головка, точеное нежное личико, длинные черные ресницы и томная бледность.
"Уж слишком красив для мальчика!" Цезарь неодобрительно скользнул взглядом по стройным ножкам и хрупкой грациозной фигурке. что-то неуловимо жалобное, точно надломленное, сквозило во все облике его наследника. Октавиану уже шел четырнадцатый год, но он казался девятилетним ребенком.
— Что же ты так долго пишешь, можно мне прочесть?
Октавиан польщено протянул таблички, Цезарь пробежал взглядом.
Его брови изумленно поднялись. Он еще раз прочел.
— Что за ерунда написана?
— Это не ерунда, а письмо к моему любимому другу.
— Это вздор! — Цезарь сердито повысил голос. — Послушай сам: "День и ночь в горьких слезах томлюсь по тебе, мой желанный. Корабль быстрокрылый уносит меня от милой Эллады к немилой стране эфиопов", каких эфиопов?
— Я ошибся, к Иберии.
— Эфиопы еще полбеды, полюбуйся дальше! "Ночью на ложе моем одиноком руки ломаю в тоске о тебе". Что это такое?
— Из книжки "Персей и Андромеда". Очень хорошая книжка. — Октавиан оживился. — Андромеду похитили пираты и приковали к стене, а Персей на крылатом коне примчался и разрубил оковы.
Цезарь не пришел в восторг.
— Хочешь писать товарищу — пиши, как все люди, а не переписывай из дурацких книжек чепуху, которую сам не понимаешь.
— Почему это я не понимаю? — Октавиан наклонил голову и приготовился заплакать. Цезарь быстро подошел к нему.
— Я подарю тебе книги, мы прочитаем "Детство Кира", "Основание Александрии".
— Я не люблю читать о войне.
— Ну, тогда спи лучше. — Цезарь махнул рукой.
IV