Чтение онлайн

Равенна росла, и за стенами крепости уже ютился поселок. Там, в хижинах, крытых тростником, жил бедный люд: ремесленники, мелкие торговцы, копеечные мудрецы, полунищие адвокаты и предсказатели, продавцы талисманов. Среди них было много исконных квиритов, безуспешно искавших счастья на этой далекой окраине италийского мира.

Цезарь, не спеша и вдыхая всей грудью утреннюю свежесть, поднимался к крепостным воротам. Делами он займется позднее, а сейчас, пока влажный зной не окутал землю, велит оседлать двух коней и они с Октавианом поскачут вдоль побережья по новой, недавно проложенной страде, ведущей в глубь Цизальпин. Мальчик увидит луга, покрытые такой

яркой зеленью, какую не увидишь ни в Кампании, ни в Лациуме, увидит недавних полудиких охотников, ставших примерными пахарями, поймет, как велико дело, задуманное его приемным отцом. И может быть, проносясь в стремительной скачке по земле, преображенной Дивным Юлием, они наконец поймут друг друга...

Но навстречу Цезарю спешил центурион и рапортовал, что прибыли послы от племени ретулов, а магистраты города Равенны просят Цезаря посетить муниципалитет.

И так каждое утро! То послы племен искали справедливости и защиты у Дивного Юлия, то местные отцы отечества взывали о помощи...

Прогулку, обещанную с вечера ребенку, приходилось отменять. Цезаря ждал неотложный труд. Галлия была для него не только завоеванной страной — она была его любимым детищем, созданием его рук, его Галатеей.

Прямые, как римский меч, дороги, вымощенные привезенным из Италии мрамором, связывали приморские города Аквитании с Лютецией, сердцем лесной страны.

Италийские поселенцы корчевали лес, осушали болота, и с каждой весной все больше пашен взрезал италийский плуг. Многие галлы, сменив шкуры диких зверей на тонкие полотна, начали перенимать римские обычаи. На их столах все чащей чаще появлялся румяный хлеб, испеченный в доброй римской печи. На их празднествах легкие виноградные вина все чаще вытесняли местное пойло, настоянное на дурманящих лесных ягодах.

Вместе с внешней цивилизацией ветер с юга заносил в лесную страну и семена более высокой духовной культуры. У кельтских племен еще не было общедоступного алфавита, а их таинственные руны могли читать лишь священнослужители — друиды, да и то не все. И Цезарь решил, что римский букварь должен завершить дело, начатое римским мечом. Он мечтал, что вместе с римскими буквами войдут в обиход простых галлов и римские слова, а вслед за римскими словами и римские мысли. К тому же смешанные браки облегчали слияние победителей с побежденными.

И вот на священном острове галлов по повелению Цезаря открыли школы. Там дети римских солдат и галльских женщин учились в обязательном порядке родному языку их отцов.

Но и другим юношам не возбранялось посещать эти школы. Там их обучали не только грамоте, а и ремеслам, неведомым доселе лесным жителям. Тем, кто окончит школу с отличием, были обещаны от имени проконсула немалые денежные награды с обязательным условием открыть в родных поселках мастерские по римскому образцу.

Лютеция, детище Дивного Юлия, росла и крепла. Поселение стало городом. Галлам, расчистившим от леса и распахавшим более ста югеров, жаловалось союзническое гражданство. Их сыновья получали право быть избранными на любую должность у себя на родине, служить в вспомогательных войсках, а при особых заслугах — и в римских легионах, милость неслыханная до сей поры.

два-три поколения, и Галлия станет такой же частью Италии, как Самниум, Пицениум или Этрурия.

Но косматые, одетые в звериные шкуры дикари не хотели римских благодеяний. Горек казался вольнолюбивым лесным жителям хлеб победителей, тяжела их железная рука. В далекой стране белгов

у самого устья Чистой реки — Рейна вновь вспыхнуло восстание. Мятежи отдельных племен являлись делом столь заурядным, что ни сам проконсул, ни его легаты не придали этому бунту значения. Но вскоре вести одна тревожней другой понеслись со всех сторон Трансальпинии. Из глубины лесов вставал и рос могучий вал, и чудилось, вот-вот ненависть побежденных опрокинет все ухищрения победителей, сожжет их города, затопит их страды, и снова по всей Галлии зашумят привольные зеленые леса, зарастут цветами и травами распаханные делянки, и не будет больше нога чужеземца топтать галльскую землю, не станут терзать ее их железные заступы.

И Цезарь знал: сейчас его долг быть за Альпами, пройти с мечом во главе своих легионов по восставшей стране. Без него римские легаты не справятся с ордами обезумевших варваров. Квирит и патриций Гай Юлий никак не мог понять, что нужно этим дикарям, что вызвало этот нелепый мятеж? Неужели жить в светлых просторных домах хуже, чем ютиться в жалких плавучих хижинах?

Неужели питаться вкусной, полезной пищей хуже, чем пожирать полусырое мясо и желуди, подобно зверям?

Неужели зловонные звериные шкуры лучше красивой, удобной одежды?

Мало ли сделал Цезарь для — лесных галлов? Ни одной провинции, завоеванной римским мечом, не было дано столько привилегий и поблажек, а галлы Все-таки восстали. Значит, все его преобразования были тягостны для них, ненавистны им, он—то считал себя добрым гением этой страны!

Дивный Юлий почему-то вспомнил Октавиана. Ведь он так и не смог найти путь к этому детскому сердцу. На все его попытки обрадовать и развеселить своего сына мальчик только робко жался и если и не просил оставить его в покое, то лишь потому, что не смел. А теперь перед Цезарем вставал целый народ с детской душой. Дивному Юлию никогда не понять душу Галлии, так же как он не мог понять душу своего ребенка.

И вдруг Цезарь всем своим существом ощутил, что самая безупречная логика разума бессильна перед изначальной мудростью природы, доступной лишь детям, зверям или дикарям. Мудрость — не разум. Это нечто совсем другое. Мудр ребенок, видящий в синей тряпочке море, в желтом лоскутке пустыню, мудр дикарь, желающий жить согласно своей природе, своим понятиям о добре и зле. Годы должны пройти, прежде чем дитя станет мужем, века должны протечь, прежде чем бродячий охотник по своей воле пойдет за плугом, станет воздвигать города. Но Гай Юлий не смеет предаваться бесплодным размышлениям о неисповедимых путях Клио, он полководец Рима, и его долг смирять непокорных. Он изумлялся мужеству галлов, их непоколебимой решимости умереть свободными, отстаивая свою, столь непонятную их завоевателю истину, и твердо знал: всякое милосердие к мятежникам станет преступлением перед Римом. Для римлянина жизнь римского легионера дороже тысячи галльских жизней. И долг полководца беспощадно карать там, где нельзя образумить.

Во дворце проконсула поднялась суета. Октавия сама снаряжала Дивного Юлия в далекий и опасный поход. Проводив Цезаря, она и Марцелл вернутся в Рим. Молодая женщина ждала ребенка, и возиться с братом у нее не было ни сил, ни желания. Пусть мальчика отвезут обратно в школу, в Аполлонию.

Неожиданно для всех Октавиан сам заявил, что хочет поскорей вернуться в школу. У сестры он не останется. Марцелл не любит его, опять станет дразнить.

— Пусть Мамурра отвезет меня!

— Мамурра в Галлии. Он мне нужен в походе. — Цезарь был непривычно строг. — Поедешь с Марцеллом.