Реальность сердца
Шрифт:
— Не будите его пока что. Сначала расспросите палача, — посоветовал он, подошел к столу и провел ладонью по затылку кряжистого детины средних лет. Палач вскинул голову, встряхнулся, огляделся — и издал звук, походивший на мяуканье, который больше подобал бы новорожденному младенцу.
— Ваша милость… — пролепетал он. — Я… Только приказ выполнял… господина Алларэ… Регент прикинул, на что он, вошедший в эту камеру, вдохнувший этот смрад, должен быть сейчас похож, и провел ладонями по лицу, пытаясь успокоиться или хотя бы придать себе видимость спокойствия.
— Дерас, дайте ему вашу флягу. Что здесь произошло?
— Не буду я пить, — покачал головой палач. — Я уже выпил с утра, хватит, – затравленный взгляд метнулся в сторону Реми. — Господин Алларэ меня нашел, велел взять инструменты, привез сюда, потом велел пытать… этого, — на невыразительном лице проступил дикий ужас, когда палач покосился на пустое ложе.
— Этого. Который давеча велел пытать господина
— Один, другой, и все ко мне, — пожаловался городской палач, потом залпом выхлебал половину фляги. — А я что? Ну и вот. Я ж ему говорил, что помрет, а он мне, так надо, я приказываю. И правда, помер. А господин Алларэ…
— А господин Алларэ его воскресил, верно? — с участием спросила Кларисса, подходя к столу. Женщина была бледна, но держалась прямо, даже слегка улыбалась, вот только от этой улыбки мороз шел по коже. — И вы продолжили. Так?
— Так, ваша милость! Не мог я его не слушаться!
— Что же случилось потом?
— Потом заснул я, и приснилось мне, что вот свет, и нету его, — шепотом прохрипел палач, и вдруг разрыдался в голос. — Как же я теперь… святого человека… кто же я теперь? — доносились сбивчивые причитания. «Святого? — передернулся Фиор. — Даже после такой смерти герцогу Скорингу нечего делать рядом с Сотворившими. Разве что в виде худшего наказания. Для всех. Эти трое рядом не поместятся…» Тейн сидел на корточках рядом с Реми и осторожно, не касаясь, водил ладонью над лицом.
— На вашем месте, господин герцог, я бы убрал этого страдальца, пока не проснется господин Алларэ. Не только из Шенноры, но и из Собры.
— Да… Да, сейчас я распоряжусь, — выдавил Фиор. — Реми — что с ним?
— Пока что он будет спать, — пожал узкими плечами Тейн. — Потом будет видно. Господин герцог, на вашем месте я бы взял с тех двоих клятву ни словом не напоминать ему о всем том, что здесь случилось.
— Он же сам вспомнит? — изумился регент. — И…
— Не вспомнит, если не напоминать. О нем позаботились, — странным шелестящим голосом сказал бывший адепт веры истинного завета, потом прикрыл глаза ладонью и расхохотался в голос.
Решетка подалась куда легче, чем предполагал ее вид. Саннио не без интереса посмотрел на каменные петли — смазывают их каждый день, что ли? Или просто камень настолько гладкий, что высоченная, в два его роста, дверная решетка кажется невесомым перышком.
Внутри все оказалось примерно так, как и описывали. Пещера представляла собой безупречную полусферу, единственную правильную форму во всем Храме. Посредине камень вспухал, образуя подобие алтаря. Если верить книгам, алтарь напоминал сложенные чашей ладони. Саннио пожал плечами: куда больше походило на кучку вывернутой земли, которые появляются над кротовыми лазами. Тут кто-то выбрался наружу, или, напротив, закопался, быстро-быстро выбрасывая наружу почву. Только вместо земли был камень, гладкий и очень твердый черный камень, а тогда, наверное, он был расплавленным. В котел бросили булыжник, вот поднявшиеся брызги и застыли во мгновение ока… Чаша, она же нора, была до краев заполнена зеркально поблескивавшей водой. Саннио сунул туда палец, выудил застывшую капельку воска, вздохнул. Огарки уже убрали, но потеки воска из холодной воды никто не вычерпал. На краю чаши стоял маленький медный ковшик, слегка помятый — должно быть, роняли не один раз. Молодой человек зачерпнул воды, понюхал, но пить не стал. Вода припахивала кровью. На камне тоже была кровь, еще на полу. Не так уж и много, просто несколько лаково поблескивающих пятен. Еще по левую руку по полу разливалась лужа чего-то темного и вязкого. Жидкость слегка дымилась, ее уже осталось совсем немного, о прежних размерах лужи напоминала только темная граница шагах в двух от зыбких струек пара. Туда Саннио старался не смотреть. Противно было. Посреди лужи дотлевал оплавленный, словно в кислоту погруженный меч.
Вот и все, что осталось от грозного божества и поразившего его оружия. К утру и меч растворится, и лужа высохнет, и будет здесь все как прежде. Порядок, покой, паломники, черпающие воду медным ковшиком, белые восковые свечи, купленные паломниками внизу, молитвы к Сотворившим; все пойдет своим чередом.
Может быть, когда-нибудь сложат легенды или напишут новую главу Книги, расскажут там о подвиге герцога Гоэллона. И об Араоне тоже напишут, конечно — и, увы, о Саннио. В пещере по ту сторону решетки было слишком шумно. Бывший король вцепился в спасенного герцога, как утопающий в соломинку — схватил за котту и не желал отпускать, словно боялся, что воскрешенный денется куда-нибудь. Рыдала Ханна; хорошо еще, что Керо сюда не позвали, две рыдающие дамы — это уж слишком. Перед глазами стояла картинка: дядя, отеческим жестом обнимающий Араона за плечи; мальчишке ровно
Там — сплавлялись ладони, пульсировала какая-то неистовая, непостижимая сила, и, кажется, богам это не нравилось совершенно: удивление, негодование искажали лица, делали их выражения простыми и понятными любому. Саннио открыл рот, не зная, нужно тут что-то говорить или делать, или можно попросту молчать, глупо таращась на происходившее, не вмешиваться, только понимать, что чудес и странностей для неполных суток уже, пожалуй, хватит. Те четверо, которых Алессандр не так уж и плохо знал, вдруг показались не людьми, но и не богами: чем-то неведомым. Серебряная дева — грозная и статная, вот кому бы быть богиней, дерзко спорившая со стоявшими напротив. Ладонь ее лежала на плече у Араона, и Саннио не дерзнул бы вставать между Ханной и ее подзащитным. Альдинг — серебро черненое, темное и опасное, гибкий клинок, целящий во врага. Летний медовый свет, теплый, не обжигающий, но охраняющий — брат Жан. Андреас, вдруг оказавшийся не скромным воробышком, а тем основанием, без которого рухнет любое здание, словно связующий остальных троих… Больше чем люди, больше чем божества — воплощения неведомых сил… Потом опало пламя, стали полупрозрачными и вовсе исчезли боги. В воздухе таяли золотые пылинки, опадали на пол, на одежду…
— А я так надеялся от вас отдохнуть, молодые люди… — герцог Гоэллон всегда умел возвращать окружающих на грешную землю. Из любых горних высей. Четверка — и оба приятеля и примкнувшие к ним нежданные соратники, — дружно вздрогнула. Этого хватило, чтобы стать вдруг вполне обычными — да еще и изумленными, перепуганными, встрепанными — людьми. Саннио облегченно вздохнул. Потом был вцепившийся в герцога спаситель, пришибленный и собственной дерзостью и вниманием к нему, и много досужей трескотни, и только один не участвовавший в этом младший Гоэллон чувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Дядя его не удерживал, больше занятый приведением в чувство Араона, и Саннио потихоньку отступил к решетке, потоптался рядом, потом не выдержал и забрался внутрь. Интересно все-таки было; а для бурной радости места в онемевшей, выгоревшей недавно от боли душе еще не было. Пока еще не было. За спиной раздались легкие шаги. Саннио, не поворачиваясь, знал: Альдинг. Сбежал подальше от всеобщего ликования. Понятное дело, для него любой шум — все равно что пилой пройтись по голове, а уж такой страстный — пилой с нажимом, с особой жестокостью.
— Как у тебя это получилось? — спросил Алессандр. — И как ты не побоялся?
— Побоялся я минутой раньше, — спокойно ответил Литто. — Потому и не опередил Араона. Я знал, что из этого выйдет, а за мной Лита, и я там нужен.
— Не боишься, что тебя услышат? — Саннио развернулся и кивнул на дверь.
— Господин герцог знает, — равнодушно пожал плечами Альдинг. — Скрывать от остальных я тоже не вижу ни малейшего смысла, поскольку это правда.
— А гнев богов? Северянин презрительно усмехнулся, выпятив вперед нижнюю губу. Пальцы скрещенных на груди рук отбивали беспокойный ритм. Саннио впервые подумал, что и молчание, и холодность могут быть не менее дерзкими, чем слова. Даже вызывающими, пожалуй. Друг не боялся никакого гнева богов, и не потому, что после недавнего считал себя сильнее. Он просто никого, кроме себя самого и своей совести не боялся. И, наверное, так было всегда — просто бывший воспитатель, нынешний соратник барона Литто никогда об этом не задумывался. Черноволосый юноша прошел к чаше, зачерпнул ладонью воды и ополоснул лицо, потом поморщился и брезгливо стряхнул капли с пальцев. Тыльной стороной ладони потер щеку, качнул головой.