Разорванные узы
Шрифт:
Я ненавижу в нём это.
Тем не менее, глядя на классически красивое лицо моего дяди, я отчётливо понимаю: его беспокойство имеет очень мало общего с благополучием моего брата — сюда его привели собственные интересы.
— Мой брат всегда обо мне беспокоился; ничего не изменилось. Если твоё беспокойство за него так сильно, то тебе следует искать способы помочь ему с другими проблемами — может, с чем-то более срочным — и освободить таким образом его расписание.
Глаза Уильяма слегка сужаются от моего спокойного ответа — моё нежелание огрызаться его явно раздражает:
—
Мои Узы вскипают на поверхности.
Сжимая пальцы под столом, я почти чувствую, как сжимаю его горло, выжимая из него жизнь за то, что он упомянул эту девчонку. Если я это сделаю, он победит, а я уже проиграл слишком много сражений, чтобы допустить это сейчас.
Почему они все так чертовски одержимы ею?
Гейб понятен — он едва ли больше ребёнка, — но Норт и Гриффон должны бы знать лучше. Что ещё хуже, всё сообщество не может замолчать о ней. Куда бы я ни пошёл, я чувствую десятки взглядов на себе — они ждут неизбежного хаоса, который явно назревает.
Только жадное предвкушение слабовольных и жалких Одарённых, наблюдающих за нами, удерживает меня от эскалации.
Это бесит; всё в ней бесит. Даже если оставить в стороне её мелочные ложь и игры, в которые она любит играть с остальными, в этой девчонке нет ничего, на что стоило бы обратить внимание. Она скучная, обычная — ни дюйма в ней, что интересовало бы меня, несмотря на шёпот и мольбы существа внутри меня. С Группой Связанных, полной исключительно редких Даров, это почти заставляет меня ненавидеть её ещё сильнее — что невозможно, учитывая бездонную глубину моей ненависти.
Если бы её волосы не стали белыми, я бы вообще ушёл из Дрейвена.
Мои Узы никогда не позволили бы мне уйти от неё, но лучше не задерживаться на этой реальности слишком долго. Желчь подступает к горлу.
После многих лет убеждений себя в том, что свобода, которую Норт дал мне в тот день, когда нашёл меня в полуразвалившейся лачуге моей матери и позволил своим кошмарам поглотить её, обнаружив, какому насилию я подвергался, была настоящей, я снова оказался в клетке — на этот раз из-за Уз, которые хотят от меня всего, несмотря на мои протесты.
Ничто не приближает меня к краю рассудка сильнее, чем это.
— Ты не можешь говорить мне, что тебе безразлична твоя Связанная, и ждать, что я в это поверю, когда ты так отчаянно сопротивляешься… — самодовольная насмешка Уильяма резко обрывается, когда Азраэль вырывается из моей груди и приземляется на стол между нами, его губы искривляются в рычащем оскале. Хотя в покое они в основном бесформенны, мои кошмарные твари всегда принимают одни и те же формы, когда сталкиваются с угрозой, и бешеный, похожий на собаку защитник не оставляет места для вопросов о моей безопасности.
Моя мать боялась доберманов.
Ряды острых, как бритва, зубов ждут, чтобы разорвать любую угрозу на части, и когда его пустые глаза фиксируются
Уильям не родился с проклятием Дрейвенов; эта честь принадлежала его старшему брату, Нолану, который так щедро передал его обоим своим сыновьям. Насколько удалось выяснить из моих исследований, Норт и я — первое поколение, в котором два Одарённых с пустыми глазами родились братьями, хотя это и не редкость.
Любая близость или чувство безопасности, которые он приобрёл, растущий рядом с ними, были потеряны в тот день, когда Уильям в ужасе наблюдал, как кошмарные твари моего отца разорвали мать Норта на части. И как бы твёрд он обычно ни был в своём холодном отношении ко мне, сейчас на его губах заметна лёгкая дрожь.
Он не может оторвать глаз от Азраэля, обращаясь ко мне дрожащим, жалким голосом:
— Если ты когда-либо был способен заботиться о Норте, ты должен уйти, прежде чем твой вред утянет его за собой. Он никогда не обретёт мир и счастье с этой девушкой, пока ты здесь.
Азраэль щёлкает зубами, и Уильям вскрикивает, судорожно нащупывая за спиной ручку двери. Его голос хрипит, когда он бросает мне свою последнюю мольбу, — но мне уже совершенно наплевать на него.
— Имя Дрейвен умрёт вместе с ним.
***
Бары в Дрейвене найти несложно — вот только все они трещат по швам от идиотских студентов колледжа и преподавателей, отчаянно готовых лебезить передо мной из-за моей фамилии и той власти, что она здесь имеет. Когда я только начал выбираться в свет и натыкаться на многочисленные препятствия своим юношеским планам напиться до беспамятства, я просто пил, пока последствия переставали иметь для меня значение. Это хорошо работало — пока не перестало, и выслушивание нытья Норта и Уильяма в моём похмельном состоянии быстро начало меня изматывать.
Мой дядя стонал и закатывал глаза на мои так называемые ребяческие жалобы. В итоге он неизменно указывал, что Дрейвен — это, по сути, город при колледже, самый популярный в стране, и жаловаться на студентов, которые так уважают имя Дрейвен, — дурной тон.
Не понимаю, почему он думал, что это подействует на меня, учитывая, что я построил всё своё существование в этом паршивом городке вокруг того, чтобы быть вспыльчивым мерзавцем, орудующим Безумием и легендарными кошмарными тварями так же легко, как я орудую своим едким языком.
Я никогда не собирался просто подчиняться — независимо от реальности ситуации.
Настоящая проблема — найти такое место, где можно выпить без риска, что Норт начнёт квохтать надо мной, как неодобрительная домохозяйка, и одновременно мчаться меня спасать, как белый рыцарь, которым я, чёрт возьми, его никогда не просил быть. Невозможно отрицать, что без него я бы уже был мёртв — даже я могу это признать. Если бы я нашёл в себе смелость сбежать из дома матери самостоятельно, моя склонность к безрассудному использованию своего Дара наверняка привела бы меня к казни — так же, как и моего отца.