Чтение онлайн

«А чо, дяденька, — сказал Митька, догоняя замыкающую отряд пару всадников, — на медведя, что ли, яму китаезы вырыли?»

«Может, на медведя, — мрачно откликнулся один из них. — А может, и нет».

«Медведи, паря, верхом не ездят, — прибавил второй. — А яма эта на верховых копана. Сильно глубокая».

«Ну и чо?»

«Да ничо. Ждут нас».

На ночь Водяников приказал усилить караулы. В секретах на этот раз сидело уже не по одному, а по два человека. Митьке выдали карабин, и он долго пытался счистить с ремня снегом чужую кровь. Не сумел.

«Чтобы сегодня у меня без приключений, —

предупредил его Водяников, проверяя место, куда тот согнал лошадей. — Если что…»

«Вы меня шлепнете», — договорил за него Митька.

Водяников на секунду удивился и чуть внимательнее посмотрел ему в лицо, но, впрочем, тут же потерял интерес. Уходя к расположившемуся на ночь отряду, он неловко проваливался в глубокий снег, матерился и уже грозил кулаком куда-то в другую сторону, где, очевидно, заметил непорядок.

Митька, умудрившийся подремать днем в седле, теперь смог бороться со сном дольше, чем в предыдущую ночь. Реальность он перестал воспринимать только под утро, когда из темно-синего лес превратился в серый, а потом — уже где-то во сне — в ярко-красный, как кровь, которая растекалась огромной лужей вокруг простреленной лошадиной головы. Митька не хотел видеть в своем сне эту голову, но она никак не исчезала. Кровь становилась то снова кровью, то вдруг огнем, и Митька все ждал, когда из этого пламени начнут выпрыгивать девки и парни, которые не захотели слушать на танцах его частушки, а потом свалились в кучу рядом с крыльцом бабки Верки.

Неожиданно его что-то начало беспокоить. Какие-то тени мелькали вокруг лошадей, и он никак не мог сообразить — во сне они мелькают или на самом деле.

От этой тяжелой и какой-то напрасной неразберихи он наконец проснулся, подхватил карабин и начал стрелять куда попало.

Днем Митька снова оказался в одной паре с тем мужиком, который свисал в Архиповке из окошка. Часов до десяти утра они не обменялись ни словом, настороженно прислушиваясь только к лесу вокруг и ходу своих коней. Потом первым заговорил мужик.

«Слышь, паря, ну ты чо? Ты как?» — спросил он.

«Да я нормально, — ответил Митька. — А чо?»

«Не заладилося у нас».

Митька промолчал, поняв, что речь идет не о ночной стрельбе, и рассчитывая, что мужик от него отстанет.

«Сегодня ведь эту Романовку тоже не найдем, — продолжал тот. — Кружим и кружим, как кобель вокруг сучки. Дороги толком, на хрен, не знает никто. На эту сторону лет десять уже, наверное, не ходили. Елки какие-то повырастали везде».

Митька молчал, глядя прямо перед собой.

«А ты, паря, чего молчишь?»

«Я не молчу».

«А чо ты тогда делаешь?»

«Еду».

«А-а, ну едь-едь. Вчера один тоже так ехал. Лежит теперь с колом в горле, и ничо ему уже не надо».

Кони, высоко взбрасывая копытами снег, прошли еще с полкилометра, и мужик заговорил опять.

«Ты сам-то чего домой повезешь?» — спросил он.

«Откуда?» — удивился Митька.

«Из Романовки, ети ее! Откуда еще? Если найдем, конечно. Или ты просто так поехал? Староверок помять?»

«Я?.. Нет… Мне на эту сторону надо было…»

Мужик покосился на него и обмахнул рукавицей иней с усов.

«Поцапался с кем?»

«Но», — Митька с неохотой кивнул.

«Понятно. А когда

вернешься — чо тогда будет?»

«Не знаю. Убьют, наверное».

«Во! Крепко поцапался».

«Ну да».

«Дак не возвращайся».

«А как?»

Мужик на мгновение задумался и потом кивнул:

«Тоже верно. Никак не выходит».

Минут пять ехали молча.

«Слышь, паря, — снова первым заговорил мужик. — Я тут соображаю. Дак если тебе самому ничо в этой Романовке не надо… Или все-таки надо?»

«Нет, не надо».

«Ну, вот видишь. Если тебе ничо не надо, дак, может, ты мне поможешь кое-чего найти. А то там, знашь, стрельба, беготня начнется. Ребята баб ихних будут мять».

«Ну?»

«Чего ну? Поможешь или нет?»

«Так чо помогать-то?»

«Вот бестолковый! Уходить мы оттуда быстро будем. Второпях. У япошек Квантунская армия тут под боком. А мне надо кое-чего присмотреть. Я один не успею».

«Ну, хорошо, помогу. А чего надо?»

Мужик оживился.

«Значит, так. Тесть просил…»

Когда он дошел в своем списке до пчелиных ульев, Митька удивился, как он все это собирается увезти на одной лошади.

«Дак, и на твою, паря, нагрузим. Ты же обещал вроде помочь».

«Не, дядя. Я обещал поискать».

«Чо, не повезешь, что ли?»

«Нет».

Мужик замолчал, насупился, а потом зло буркнул:

«Правильно тебе командир этой ночью расквасил морду. Мало еще, гаду. Казенную лошадь, ети ее, пожалел».

Когда Водяников под утро бил Митьку за то, что своей внезапной и неоправданной стрельбой он мог выдать расположение отряда, сам Митька закрывал руками голову и удивлялся непонятной ему бестолковости командира. На его месте он лично наградил бы себя, Митьку, именным оружием или, на худой конец, часами за внимательность на боевом посту, а вовсе бы не колотил зоркого часового почем зря.

Потому что тени в лесу, из-за которых поднялся переполох, действительно были. В этом Митька мог поклясться на чем угодно. Просто ему не повезло, и он не попал в них, но наутро, до выступления, он все же полез в сугробы и нашел на том месте, где что-то мелькало, следы. И следы эти были совсем не волчьи. Теперь Митька знал, что их отряд тут действительно ждут.

Но Водяников не стал его слушать.

«Пошел вон! Еще раз сунешься ко мне — пристрелю».

Митька понял, что ему нужны доказательства, и на следующую ночь, как только вокруг лошадей опять закружилось что-то невнятное, он не стал открывать пальбу, а постарался тихонько подкрасться поближе.

Не удалось.

Когда он очнулся, голова у него раскалывалась от боли, а на затылке, по которому сзади, очевидно, ударили чем-то тяжелым, проступила липкая кровь. Но самое страшное было не это.

Не поднимаясь на ноги, Митька тупо вертел во все стороны головой и просто не мог поверить тому, что он видел. Вернее, тому, чего он как раз не видел. В первую секунду его мозг вообще отказался соображать.

На поляне, от края до края залитой голубым лунным светом, никого не было. Ни своих, ни посторонних, ни каких-то теней. Все исчезло. Остались одни кусты, за ними деревья и везде снег. Над снегом осталось черное небо. А между ними — то есть между небом и снегом — не было ничего.