Чтение онлайн

После убийства дьякона в Мухоршибири «семейские» стали волноваться по всему Забайкалью. В селе Борохоево пожгли дома местных активистов. В деревне Кочун разгромили сельсовет. В Хоринске поймали и утопили в проруби милиционера.

Водяников на этот раз появился уже не один, а с отрядом губернской «чрезвычайки». Не разбираясь, он с ходу расстрелял двух священников, а когда перед сельсоветом свалили в кучу иконы и поднесли к ним огонь, из толпы вдруг выскочил какой-то человек. Он голыми руками выхватил из огня образ Богородицы и с криком: «Возрадуйся,

Ирод!» — ткнул пылающей доской Водяникову прямо в лицо. Пока этого человека убивали и гасили вспыхнувшие на милиционере волосы, кто-то из духовенства подхватил с земли обгоревший образ и убежал.

Через год несколько староверов построили в тайге скит, единственной иконой в котором была та самая почерневшая от копоти и обуглившаяся доска. Водяников с тех пор остался без глаза.

Со временем эти волнения улеглись. Староверам даже разрешили устраивать отдельные кладбища, а одноглазый Водяников занялся своей непосредственной милицейской работой — ловил хунхузов, конокрадов и тех, кто ушел на ту сторону с атаманом Семеновым, а потом вдруг передумал и теперь шлялся с ружьишком по родной советской тайге. Жизнь незаметно принимала свои обычные неспешные очертания, но тут грянула коллективизация, и все закружилось по новой. Война Водяникова со староверами пошла на второй заход.

«Семейские» всегда были лучшими работниками, поэтому зажиточных среди них оказалось даже больше, чем среди казаков. Раскулачивать и загонять в колхоз в Забайкалье начали именно с них. Вот тут и наступил звездный час Степана Водяникова.

Он не спал ночами, он сутками напролет скакал на коне, он кричал до потери голоса, до красноты натрудил единственный уцелевший глаз и в короткие сроки сумел отправить в Казахстан несколько сотен единоверцев.

«Семейские» со своими узлами усаживались на телеги, прижимали детишек к груди, хмурились и в ответ на матерщину лишь повторяли: «Котора вера гонима, та и права».

К тридцать третьему году нераскулаченных староверов на Аргуни уже практически не осталось. Водяников мог наконец перевести дух. Но тут подоспели приморские старообрядцы. До них коллективизация докатилась попозже, и часть из них сумела собраться и вовремя уйти за кордон. Водяников злился на своих коллег из Приморья, но сам до поры до времени поделать с этим ничего не мог.

Теперь же он узнал, что староверы из деревень Каменка и Петропавловка не смогли найти приют на северо-востоке Маньчжурии и двинулись со всем своим скарбом западнее — к самой границе с Забайкальем — туда, где японские власти разрешили им основать поселок, названный Романовкой в честь замученного царя.

Такой возможности Водяников упускать не хотел. Недолго думая, он принял решение идти за Аргунь. Староверов надо было либо вернуть, либо — уж как там пойдет по ситуации. Живыми, да еще в поселке с таким названием, Водяников оставить их просто не мог. К тому же в одной старой книге он своим собственным глазом прочитал, что русских старообрядцев еще при Екатерине силой возвращали из Польши, Украины и Белоруссии.

«Расползались», —

шипел он, и шрамы от ожогов у него на лице розовели — нежные, как кожа ребенка после бани.

Отряд он собрал довольно легко, приспособив под лагерь свою родную деревню. Многим из тех, кто воевал под его командой в 4-м кавалерийском, было очень интересно по старой памяти пограбить на той стороне. Мужики с удовольствием побросали надоевшую до смерти колхозную лямку, пообещали домашним скорых гостинцев и сняли шашки да карабины со стен.

Когда Митька оказался в Архиповке, трехдневная пьянка уже подходила к концу. Отряд готовился к выступлению.

«Слышь, паря, — окликнул Митьку чей-то сиплый голос на входе в деревню. — Ты постой-ка. Куды так спешишь?»

Митька остановился как вкопанный, сообразив, что дело военное и вокруг часовые, которые могут просто взять и убить.

«Дяденька, не стреляйте! Я к вам!»

Он повертел головой в поисках того, кто его окликнул, но ни в кустах у дороги, ни за деревьями, ни рядом с поленницей никого не было. Голос шел со стороны завалившегося набок старого зимовья.

«Иди сюда. Где ты там? Я тебя из-за поленницы не вижу».

Митька осторожно сделал два шага вперед, поднялся на цыпочки и посмотрел поверх засыпанных снегом сосновых плашек.

Из окна зимовья свисал человек в овчинном тулупе, но без шапки. Шапка валялась под окном.

«Ты где?» — повторил человек, пытаясь поднять голову и взглянуть вверх.

«Я здесь, — отозвался Митька. — За поленницей».

«Ну так выдь оттуда. Я как с тобой должен разговаривать?»

Митька приблизился к свисавшему человеку и опустился рядом с ним на корточки.

«Помоги, — сказал человек. — Не видишь, помираю я. Не дотянусь».

Митька с готовностью подхватил с земли шапку и вложил ее в безжизненную руку.

Человек слабо заматерился.

«Чего?» — Митька изо всех сил старался уловить причину гнева этого непонятного человека.

«Ковшик, — теперь уже более внятно повторил тот. — Ковшик, ети его. Помираю».

Митька оглянулся вокруг себя и увидел отлетевший к поленнице деревянный ковш. На снегу рядом с ним темным кружком застыла ледяная корка.

«Щас, дяденька!» — радостно закричал он и метнулся в сторону от зимовья.

Вынув из вялой руки шапку, он осторожно заменил ее на ковш и по одному загнул чужие непослушные пальцы, чтобы они смогли удержать покрытую льдом ручку.

«Все, дяденька», — сказал он, и свисающий человек, слегка вздрогнув, начал медленно, как огромная больная змея, задним ходом заползать к себе в зимовье.

Шапка его так и осталась в руках у Митьки.

С полминуты изнутри не доносилось ни звука. Как будто тот, кто только что свисал из окна, просто исчез, растворился в своем страшном похмелье, или наоборот — остался, но воспарил и от этого перестал производить уже любой шум.

«Слышь, — донеслось наконец из открытого по-прежнему окна. — А ты бражки-то хочешь?»