Рассказы
Шрифт:
Взвод сбился в кучу. Солдаты в недоумении переводили глаза с генерала на своего командира. Наконец тот поднял саблю и скомандовал:
— Сотня, рысью за мной!
И, пришпорив коня, повернул обратно. Взвод двинулся за ним.
— Стой! — вдруг исступленно закричал второй офицер, ехавший в арьергарде.
Взвод уже протянулся вдоль изгороди — в двадцати шагах от засады. Генерал скрылся в доме. Барсов, выйдя из оцепенения, побежал за ним.
Второй казачий офицер нагонял командира. В этот момент из-за ограды раздался резкий треск залпа, его продолжила равномерная чечетка
Двое раненых казаков попытались было встать, но Воронцов броском гранаты уложил их.
Дядя Петро занялся поимкой разбежавшихся лошадей. В этом ему горячо помогали невесть откуда появившиеся хуторяне.
Кудряшову подвели высокого гнедого жеребца. Комиссар уже получил обратно свой бинокль и был весь поглощен борьбой, разыгравшейся налево, в поле. Теперь уже работали все три пулемета.
— Воронцов, голубчик, быстренько скачи к левой тачанке.
Воронцов галопом рванулся в указанном направлении. Пулемет с фланга нажимал на все более редевшую конницу белых.
— Где генерал? Павел Павлович! Поздравляю! Молодцом! Молодцом! Идите теперь к повозкам. Готовьтесь. Отъезжаем.
Тут вмешался дядя Петро. Он подвел Чужбинину стройную серую кобылу.
— Ваше превосходительство! Садитесь. Будьте героем.
Все рассмеялись. Но Пал Палыч, ни минуты не колеблясь, уверенно и даже с некоторым изяществом сел на лошадь.
— Резерва у них нет. Это ясно, — сказал Кудряшов удовлетворенно и приказал прекратить огонь.
Теперь стали слышны стоны и крики раненых. Кудряшов сел на коня. Все заняли места в повозках. Раненых казаков оставили на попечении хуторян. Возвратившийся с поля Воронцов подал знак к отправлению. Обоз мигом снялся с места. Лошади понесли во весь опор. Чужбинин ехал рядом с Кудряшовым. За ними — Дудов и Обушко, тоже верхом.
— Ну, теперь давай и давай! — крикнул дядя Петро, который остался без лошади. Из его рук в последнюю минуту вырвалась казачья кобылица.
— Неладно. Хороша была лошадка, черти ее задери! — проворчал старик.
Уже миновали пулеметчиков. Атакующая конница превратилась в беспорядочно бегущие точки. Пулеметчики оказались из передовой бригады 9-й стрелковой дивизии. Среди красноармейцев вызвало крайнее удивление, а позже — восхищение, — присутствие старого генерала. Конца не было смеху и шуткам.
Надо было отдать справедливость, — старый актер с честью вышел из рискованного положения, проявив редкую находчивость и несомненное знание военного дела. Кудряшов рассказал эту историю в штабе, и все радовались счастливому исходу приключения.
— Да, отставшие семь красноармейцев погибли под Мариенталем. Ну, да на войне такие вещи случаются часто. Зато беляки получили свое.
Разговор вскоре перешел на другую тему, заговорили о всеобщем наступлении на фронте. Была уже середина октября, и красные армии со всех сторон двинулись на Врангеля, не было дня, чтобы то тут, то там не проскальзывали перебежчики от
Тактика Фрунзе оказалась правильной. Боевой дух красных армий возрастал с каждым днем. Каховский плацдарм, как штык, направленный в спину врага, несокрушимо стоял в тылу Врангеля. Армии Южного фронта послали письмо товарищу Ленину с клятвой, что к третьей годовщине Октября на территории Крыма не останется ни одного врангелевского солдата. Каждый раз, когда Алексей попадал в штаб какой-нибудь крупной боевой единицы, он остро чувствовал, какая громадная политическая работа проводится в частях. Это была система Фрунзе, система всего большевистского руководства. Каждый красноармеец Южного фронта знал, что к зиме кампания должна быть окончена.
Кудряшов стоял на крыльце политотдела и задумчиво смотрел на веселую суету красноармейцев во дворе около пулеметной тачанки.
«Эх, скоро конец войне. Поеду в Питер, брошу этих актеров… Гм-м… Как это сказал Бузин? «А ты уверен в том, что цель этого старого актера была спасти труппу от белых?» А как же иначе? Пал Палыч свой человек, а Бузин — чекист, никому не верит на слово. Впрочем, это он правильно делает. И он — начальник Особого отдела дивизии, с этим надо считаться. Да, когда начинаешь в чем-нибудь сомневаться, то все уже кажется подозрительным. И нельзя не сомневаться: интеллигенция — народ каверзный. Сколько от них революция потерпела».
Кудряшов вдруг решительно поправил наган, подтянул пояс и принял решение:
— Ах, черт! Надо допытаться, уж очень старик по-военному поступил. На конце сидит как влитой, а генеральский мундир как носит! Ого! Погоди-ка, узнаем, в чем дело,
Он решительно направился в Особый отдел дивизии. Подождав, пока Бузин кончил дела со своими сотрудниками, Кудряшов тихо сказал:
— У меня к тебе разговор есть.
И он изложил все возникшие у него сомнения.
— Ну, слава богу. А я было уже думал, что ты проглотил все свои матросские зубы. Правильно говоришь, надо пощупать старика.
— Только, знаешь, не очень… Интеллигенция все-таки…
Теперь, когда он облегчил душу перед Бузиным, ему показались подозрения ни на чем не основанными и нелепыми.
— Не бойся, не съем. Напиши-ка ему записку, и я сейчас же пошлю за ним.
Кудряшов написал Чужбинину записку, и когда маленькая тачанка, отправленная за актером, скрылась, ему опять стало не по себе.
«А может, все это только так… И старик еще подумает, что это я в нем усомнился. А впрочем, откуда я их знаю… Дело-то ведь, правда, щекотливое».
Тачанка вскоре вернулась, и с ее заднего сиденья сошел Пал Палыч. Кудряшов, не желая встречаться с ним на крыльце, вернулся к Бузину и нашел там помначдива, который в последнее время усиленно ухаживал за Лидочкой. Пал Палыч постучал. Войдя, он внимательно оглядел присутствующих и произнес:
— Я Чужбинин. Почему меня вызвали?
— Садитесь, — сухо сказал Бузин.
Пал Палыч сел, и его вопросительный взгляд устремился на Кудряшова. Комиссар невольно съежился, но старался не показать своего смущения.