Чтение онлайн

— Так точно, — ответил Кудряшов неуверенно, но с привычной военной четкостью и вышел из кабинета командующего фронтом.

В коридоре он несколько минут постоял, почесал стриженый затылок и медленно двинулся к двадцать первой комнате. Протянув сотруднику бумаги, спросил:

— Все тут в порядке или нужна еще какая-нибудь подпись?

— Как же, все в порядке, и мандат подписан.

— Скажите, где эта моя часть или как ее там звать?..

— Это недалеко. У Благовещенского базара. На углу — большое здание, бывшее торговое

помещение. Там увидишь надпись: «Сборный пункт красноармейской агитационной труппы».

Краткий категорический мандат говорил, что: «Тов. Кудряшов — комиссар полевой агитационной театральной труппы. Все гражданские и военные власти обязаны оказывать ему содействие» и пр. и пр.

— Есть, принимаю. Принимаю потому, что этого требует партия. Значит, так и должно быть. Ах, матрос, мог бы ты и раньше догадаться!

Выйдя из штаба, он стал пробираться к Благовещенскому базару. Пересек большую площадь, прошел через мост над чахлой речонкой и очутился на рынке. Там, в торговых рядах, красовалось и пестрело все богатство украинской земли. Урожай был обильный, и, несмотря на бушующую кругом гражданскую войну, всего было вдоволь.

Вот и дом, где расквартирована 6-я агитационная театральная труппа. У ворот Кудряшова охватило давно неиспытанное смущение. Он не мог себе представить, как произойдет встреча. Будь это воинская часть — он пошел бы прямо к командиру и в дружеской беседе ознакомился с положением. А здесь?

Кудряшов вошел во двор. Там стояли три странного, невоенного вида фургона. Под навесом скучали лошади. Около одного из фургонов, сидя на земле, молодой красноармеец чинил сбрую.

— Эй, дружок, какая тут часть стоит?

— Шестой полевой театральный.

В сердце Кудряшова заиграло вдруг какое-то радостное, светлое чувство.

— А ты кто будешь?

— Я — повозный коновод. У нас три фургона — это как бы обоз наш.

— Так. Ну, а еще кто есть?

— Товарищ комендант — он и лежиссер, Борис Давыдович Левензон, — объяснял парень. Он немного заикался.

— А тебя как звать?

— Меня?.. Сима, Серафим Дудов.

— Где комендант?

— Они на репетиции, наверху, там, на этаже. — Парень показал на широкое окно второго этажа. — Там и Михаил Михалыч — он художник, картинки мажет.

— Какие картинки?

— Из которых театр строят.

— Я вижу, ты много знаешь.

— Это еще ничего; когда нужно, я и сыграть могу! В конце спектакля, когда красноармейцы штурмуют беляков, так мы все, повозники, так атакуем, что и стреляем по-настоящему.

— И оружие у тебя есть?

— У нас… оружие?.. А вы кто будете? — спросил вдруг Дудов изменившимся тоном, не спуская глаз с красного ордена.

— Я комиссар вашей труппы.

— От как хорошо! А то бедняга Борис Давыдович совсем замотался. Через три дня уже нам на фронт ехать, а еще много не сделано.

Зазвенел женский смех, и в дверях дома показалась молодая женщина.

Таких Кудряшов именовал «барыньками». Очень она была стройная и пестрая.

— Гм-гм, — пробурчал комиссар.

Следом за женщиной появился высокий штатский с бритым лицом. Он взял ее под руку, и они стали спускаться со ступенек крыльца.

— Все-таки скучновато, — зевнула женщина, кокетливо прикрывая рот рукой. — Это открытая, сырая агитация. Почему вы серьезно не поговорите с Левензоном? Надо бы попробовать что-нибудь из классического репертуара.

— Лидочка, деточка, не умничайте. Это совершенно бесполезно. Тут вам не студия, а Красная Армия. Вы думаете, у меня не болит голова от постоянных выстрелов? Но если человек взялся за гуж…

Кудряшов напряженно прислушивался. Он чувствовал, что ему трудно придется в этой непривычной обстановке, и решил быть осторожным, как кошка.

«Впрочем, какая я, к черту, кошка! Целый медведь».

Он задумчиво поднимался по лестнице. У него было впечатление, что он попал на чужбину. Словно это не Харьков, а Мадрид. Точно, Мадрид. Он никогда не был в столице Испании, но его товарищ матрос столько рассказывал про этот удивительный город, где так много веселья, маскарады и легкая жизнь, что, когда Кудряшову приходилось встречаться с чем-нибудь беспорядочным, пестрым, он называл это словом «Мадрид».

На лестничной площадке у окна стояла группа людей. Они курили.

— Во всяком случае, это не чистое искусство. По совести говоря, о чистом искусстве здесь не может быть и речи, — тянул чей-то глубокий бас.

— Ну конечно, больше разговоров о красноармейском пайке. Хи-хи-хи! — засмеялась женщина.

— Вам кого?

Кудряшов обернулся. Перед ним стоял молодой человек с бледным лицом в френче табачного цвета (покроя времен Керенского).

— Товарища коменданта.

— Левензоиа?

— Да, да, товарища Левензона.

— Он теперь занят, идет репетиция.

— Я подожду, — сказал Кудряшов и пошел дальше. Репетиционная зала находилась на втором этаже. Это было низкое, длинное помещение. Раньше здесь был мебельный склад, о чем свидетельствовали фаянсовые буквы на стеклах окон. Шла репетиция.

В конце зала, на возвышении, помещалась сцена, где двигались и говорили актеры. Режиссер был в военной форме, но без фуражки. Пряжка его пояса съехала набок, ворот гимнастерки был расстегнут.

«Это, очевидно, Левензон», — подумал комиссар.

Левензон что-то объяснял актерам и взволнованно ходил взад и вперед по сцене. Наконец он остановился и начал показывать, как должна издеваться французская буржуйка над трупом убитого коммунара, в то же время заигрывая с офицером версальской армии.

«Толково, — подумал Кудряшов, прислушиваясь. — Понимает, видать».

— Больше души, больше огня в игре. Нет плохих пьес, есть плохая игра. Это должен понять каждый актер. Настоящий артист из сырого слова может выбить искру.