Рассказы
Шрифт:
Удивление постепенно сменялось любопытством. Итальянцы, собравшись в кучу, о чем-то оживленно говорили, потом рассмеялись.
Вдруг длинный Майорош, переваливаясь по снегу, направился к итальянскому солдату, у которого была рассечена щека от самого лба до верхней губы. Из раны сочилась кровь. Вынув свой санитарный пакет, Майорош разорвал его и умело забинтовал раненого.
Кто-то из итальянцев крикнул:
— Браво, мадьяро!
Это сломило напряженную тишину. Все зашевелились, радостно загоготали. Солдаты, недавно со страхом и злобой преследовавшие друг друга, жали один другому руки и говорили, говорили, не понимая слов, но ощущая большую радость.
Невысокий
— Я был Будапесто… — повторил он.
Тогда венгерцы мгновенно окружили его дружественной толпой. Узнав, как его зовут, они одобрительно похлопывали его по плечу, прищелкивая языком и приговаривая:
— Луиджи!.. Луиджи…
Маленький итальянец стал центром внимания. Он переводил, беспощадно коверкая венгерские слова.
Все ясно. Они встретились. Теперь конец погоне. Мадьяры совсем не сердятся. И итальянцы не сердятся. Никто не сердится. Нет злобы, нет войны… Давайте пообедаем, братья!.. Ром, сигарета… консервы…
Раскрылись походные ранцы. Итальянец подходил к мадьяру, мадьяр к итальянцу. Каждый хотел быть хозяином, угощающим гостя.
— Компаний… Брат… приятель… камарадо… Буона консерва! Сигаретта… вино!.. Нон каписко! Все в порядке. Си, си! Ешь, пей… Будешь другом!
Фенрих присматривался к этой необычной картине, и в глазах его мелькали лукавые огоньки. Он уже успел привести себя в порядок. Отряхнул запорошенную снегом куртку, продул ствол карабина. Ружейная мазь застыла на губах, и он усердно отплевывался.
«Смотри-ка, уже и подружились!» — думал он.
Майорош целовался с Луиджи. И это враги!.. Это они гонялись целый день друг за другом, подстерегая, скрываясь, горя желанием убить, уничтожить.
Фенрих вспомнил того, который скатился в пропасть, и четверых убитых итальянцев…
Поодаль от своего отряда одиноко стоял итальянский капитан, живописный в своей белой пелерине. Отвернувшись от «бивуака», он следил за венгерскими офицерами. Фенрих поймал взгляд лейтенанта. Молодой, круглолицый, только с намеком на усы над пухлыми губами, лейтенант был смущен, не зная, что следует предпринять. Глаза его беспокойно перебегали со своих солдат на итальянцев. Фенрих достал карту и, казалось, совершенно углубился в ее изучение. Потом подошел к самому краю обрыва и стал оглядывать местность, сверяя ее с картой. Брови его высоко поднялись. Он не слышал резкого окрика итальянского капитана, не видел сразу помрачневших солдат, когда капитан, требуя, чтобы они построились, начал грозить им револьвером.
Лейтенант подозвал унтер-офицеров:
— Отвести людей в сторону! Итальянцы хотят окружить нас. Быстро, без промедления!
— Дайте же потолковать с людьми. Дайте же людям поесть, — воскликнул Майорош.
Никто из стрелков не двинулся.
Капитан тихим, но отчетливым голосом давал приказания стоявшим перед ним навытяжку унтерам своего отряда.
Среди «альпини» пробежал ропот. Раздалось несколько выкриков:
— Капитано! Капитано!..
Венгерские унтера по одному выталкивали своих стрелков из смешанной толпы солдат. Они проделывали это не спеша, с опаской. Потом приказали построиться. Венгерцы подчинились неохотно. Один из «альпини» замахнулся карабином на близко подошедшего к нему унтера. Тогда вмешался лейтенант:
— Фенрих! Фенрнх! Куда тебя черт унес? Живо! Итальянцы нас окружают!
Фенрих обернулся. Высоко держа в руке карту, он крикнул:
— Силенцио!
Все затихли и обернулись к фенриху.
— Луиджи, — срывающимся голосом заговорил он. — Переводите!.. Бросьте вражду, друзья. Уже
— Конец войне! — исступленно завопил Майорош и подбросил карабин в воздух.
— Финита ла гуерра! Финита! — воскликнул Луиджи, и, захлебываясь, стал переводить.
Итальянцы исступленно закричали. Мадьяры срывали шапки и кидали их вверх. Люди обнимали друг друга. Унтер-офицеры смущенно поглядывали на своих командиров.
В буре общего восторга два человека повернулись друг к другу — лейтенант и капитан. И словно их толкнула одна и та же мысль: они быстро надели лыжи и по свежему снежному полю стремительно и плавно пустились вниз по склону.
— Браво, капитано! — крикнул Луиджи вслед удаляющемуся офицеру в развевающейся пелерине.
Спустя полчаса смешанный отряд с песнями и веселыми шутками спускался с высоты. Солдаты несли карабины на плечах. Так возвращающиеся с поля крестьяне несут орудия мирного своего труда.
В долине, у швейцарской пограничной будки, перед двумя изумленными стариками-часовыми, они сложили в кучу ружья, патроны и гранаты с вывинченными капсюлями. Освободившись от ненужного груза, стрелки вошли в селение и направились к зданию управы.
Это произошло в горах, в один из декабрьских дней 1916 года. Война умирала. Солдаты империализма поняли друг друга.
Мирослав воюет
Батальон с утра шестой раз шел в атаку. Русские отступили на старые позиции, очистив наконец свой передовой окоп. Дерзко выдвинутый под самый нос мадьярам, он не давал покоя вновь назначенному командиру батальона.
Когда с последними маршевыми частями в полк прибыл новый майор и с ним несколько младших офицеров, Эрвину стало ясно, что придется на время проститься со спокойной окопной жизнью; многие хорошие бойцы отправятся «нюхать фиалки с корня», пока какое-нибудь неудачное дело не собьет спеси новому командиру.
В роте Эрвина тоже сменился начальник. Одного взгляда на лейтенанта Фрея опытному человеку было достаточно, чтобы понять, что с ним дело не обойдется без канители. На его юношески розовом, упитанном лице бледно-голубые глаза казались осколками светлой жести. Маленькая голова сидела на атлетически широких плечах. Над левым карманом на груди было совсем пусто: ни одной самой скромной ленточки. Впрочем, это и не удивительно — лейтенант Фрей всего три месяца назад окончил военное училище. Эти три месяца, проведенные им в запасном батальоне, успели создать ему славу жестокого муштровика. Лейтенанту не терпелось попасть на фронт, где на колючих кустах войны цвели и ждали его золотые офицерские звездочки. Война тянется уже третий год и может кончиться так же неожиданно, как и началась. Тогда — прощай, карьера.
Эрвин уже почти два года носил за спиной ранец. Однако, несмотря на то что опыта у него было больше, чем у многих офицеров, дальше чина взводного унтера он не подвигался.
Эрвин не скрывал, что он — «соци». Это вовсе не значило, что он был членом социал-демократической венгерской партии. Отнюдь нет. Эрвин — совсем другое: он социалист индивидуалист. Барин-пролетарий. Кому не нравятся его прямые горькие слова — пусть не слушает.
Когда лейтенанту Фрею пришлось в первый раз встретиться лицом к лицу с Эрвином, он процедил сквозь зубы, что «не потерпит в своей роте политиканов». Это было сказано перед строем. По второй шеренге неслышно прошелестел смех. В первой только переглядывались, но так, что даже ресницы не дрожали. Разве понимает маленький лейтенант, что значит третий год войны?!