Расплата
Шрифт:
И увидела - он жив! Выхватывает из кобуры маузер! Только кровавая борозда пробежала по скуле.
Промахнулась...
Она взвела курок еще раз, но стоявший сбоку Дмитрий выстрелил раньше.
Соня рухнула навзничь, раскинув руки. Наган далеко отлетел в сторону.
В угасающих глазах ее отразились лица склонившихся над ней братьев-бандитов, и она, собрав последние силы, внятно прошептала:
– Га...ды...
Размазывая кровь по лицу, посиневший от страха Антонов махал маузером перед носом сбежавшихся охранников:
–
– Труп-то убрать надо, - тихо сказал Дмитрий.
– Не трогать!
– продолжал кричать Антонов, не слушая и брата.
– На съедение собакам! На страх всем! Всем!
– Он, держась за скулу, зашагал к дому, от которого бежал навстречу Плужников.
В воздухе вдруг послышался гул мотора, и вскоре стал виден аэроплан, разворачивающийся над селом.
С земли раздались залпы - бандиты стреляли, надеясь достать до него.
– Пулеметом, пулеметом надо!
– закричал Антонов, уже забывший про свое ранение.
– Тачанку сюда!
Аэроплан взял круто вверх, и из него посыпались тысячи белых листков. Они опускались медленно, кружась в воздухе, словно стая белых чаек, а Антонов орал на все село:
– Не читать! Все собрать и сжечь! У кого найду - расстреляю! Командиры, ко мне!..
Аэроплан взял курс на северо-запад, и вскоре не стало слышно его мотора.
А в саду под вишней лежала убитая Соня и широко открытыми глазами глядела в небо.
Пчелы мирно гудели над ее телом. Белые лепестки вишен ласково и нежно ложились на ее холодеющие руки, на мраморное страдальческое лицо. Это старые вишни щедро осыпали на нее невестинский свой наряд, словно хотели скрыть ее от грязных взглядов.
Поздно ночью, когда антоновские полки, прячась от бронеотряда, уже подходили к уваровским лесам, Карась со своими верными дружками и остатками двух полков, разбитых в Умете, заскочил в Карай-Салтыки, надеясь увидеться с Соней.
Трясущегося от страха Семенова он чуть не пристрелил, узнав, что Соня, убитая Антоновым, до сих пор валяется в саду.
Если бы Карась знал, за что убил ее Антонов, он, может быть, не стал бы хоронить ее с почестями, но тайну происшедшего в этом саду увезли с собой братья Антоновы.
Карась увез труп Сони в лес, положил ее на крутом берегу Вороны и первый высыпал на ее ноги картуз приречной песчаной земли.
Вскоре вырос на этом месте холмик...
А Карась, дав клятву отомстить Шурке Антонову за Соню, двинулся в свои родные края.
4
Маша только что пришла из госпиталя, где второй месяц работала санитаркой. Хотела начать стирку, но в дверь влетел Мишатка с неожиданной радостной вестью:
– Дядя Паня! Дядя Паня идет! С орденом!
– Где? Где он?
– Да вон идет! Я их на улице с тетей Кланей встретил!
– Бежи, сынок, за бабушкой, она с Любочкой у соседей.
Панька вошел сияющий. На шинели блестел новенький орден.
Маша обняла
– Господи! Как хорошо! Хорошо-то как! Живы!
Радостный плач Авдотьи послышался из коридора. Увидев "деток" своих живыми, она приникла к Панькиной груди.
– Милые мои! Родные мои! Желанные мои!
– только и могла выговорить Авдотья.
– А где же батя?
– спросил Панька.
– В Губчека он, - ответила Маша.
– На Карася облаву готовит вместе с Васей.
– Да ты, сынок, и не узнаешь отца-то, - утирая слезы, заговорила Авдотья.
– В ремнях ходит, как комиссар. Чуть в петлю опять не угодил.
Мишатка уже крутился у шинели, которую Панька повесил у двери. Услышав разговор о деде, Мишатка перебил бабку и взахлеб стал рассказывать, каким героем был дед Юша в Каменке, как его освободил Митрофан.
Панька слушал рассказ, и лицо его становилось все суровее и бледнее. Сидор Гривцов стоял перед его глазами, и руки дрожали от желания задушить этого зверя...
– Попался бы мне Сидор...
– сквозь стиснутые зубы процедил он.
Авдотья не отрывала глаз от лица сына, разглядывала каждую морщинку, словно узнавала и не узнавала того, своего прежнего Паньку, которого нянчила, водила за руку, учила добру и уму-разуму.
– Маленький, сынок, был ты губастенький, - раздумчиво сказала Авдотья, - добренький, а какой теперь стал - не узнать. Губы тонкие сделались, даже искривились.
– Не то што губы... ребра, мать, искривились от злости!
– ответил ей Панька.
– Душа прочернела!
– Да что же я сижу-то, - спохватилась Авдотья.
– Кашей угощу вас, детки. Пшена нам, пострадавшим коммунарам, вчера дали.
– И она засеменила к печке.
– Мы к чаю морковному привыкли, - улыбаясь, сказала Кланя.
– Сахару с Пашей копили ребятам. Достань сахар, Паша.
Панька вынул из кармана галифе кисетик. Кланя вынула по кусочку сахару Мишатке и Любочке, а кисетик передала Маше.
Сели за стол. Авдотья подала кашу.
Тихо постучал кто-то. Все обернулись к двери. В сгорбленном, сумрачном человеке, переступившем порог, Маша первая узнала Захара.
– Батя!
– всплеснула она руками.
Захар окинул взглядом всех, кто сидел за столом, видимо ища сына, потом остановил взгляд на Паньке.
– Я пришел, Павел...
– хрипло, едва слышно, заговорил он.
– Арестуй меня и в Чеку сдай.
– Да какой там арест!
– кинулась к Захару сваха.
– Садись за стол. Кашки с дороги съешь, Захарушка!
– Нет, - покачал головой Захар.
– Спасибо за хлеб-соль. Я не за этим зашел. Грех с души не за столом снимают.
– А за что тебя арестовывать?
– строго спросил Панька, вставая из-за стола.
– Коли сам пришел, так и в Чека сам иди!