Расплата
Шрифт:
В избу ввалился рыжий детина Герман в сопровождении четырех здоровенных молодцов.
Макар испуганно осел на лавку. Герман даром не возвращается на старые места!
– Ты Елагин Макар?
– грубо спросил он.
– Я...
– едва слышно ответил Макар.
Герман метнул взглядом на Серафиму:
– Бабе есть куда уйти? Секретное дело.
– Серафима, - попросил каким-то чужим, едва слышным голосом Макар, сходи к куме, помоги скотину убрать.
– Когда только в покое нас оставите, анчутки, - строго
– Живей, живей, - сквозь зубы процедил Герман и помахал плетью.
Макар проводил взглядом жену до порога. Если бы она оглянулась, то прочла бы в этом взгляде мольбу не оставлять его. Но дверь хлопнула. Мимо окна прошла согнувшаяся Серафима.
– Ты выезжал с хутора, когда тут стоял штаб?
– грозно спросил Герман.
– Сам Токмаков посылал, - угодливо ответил Макар.
– К фельдшеру за лекарствами в Большую Липовицу.
– А куда заезжал без спросу?
– Соня, дочка, просила к ней заехать, она в Падах у подружки стояла. Давно не видались мы...
– А еще куда?
– шагнул ближе к Макару Герман.
– Больше никуда.
– Врешь!
– взвизгнул Герман и невидимым быстрым движением полоснул Макара плеткой.
Удар пришелся по плечу, боли не было, но Макар весь затрясся от страха.
– Кроме тебя, никто не мог сообщить красным о расположении штаба. Кому говорил?
Макар хорошо помнит, что только Соне сказал о своих постояльцах. Неужели она?.. Ужас охватил его от догадки.
– Крестом клянусь, - Макар рухнул на колени и несколько раз перекрестился.
– Иудиному кресту веры нет. Встань! Выводи лошадь!
Макар не мог оторвать колен от пола, словно кто прибил их гвоздями.
– Ну-у!
– заорал во все горло Герман и снова полоснул плеткой.
Двое грубо оторвали Макара от пола и толкнули к двери.
2
Зорька настороженно запрядала ушами.
Она уже давно научилась различать добрый разговор людей и их злую ругань. Возле конюшни незнакомые голоса громко кричат на хозяина, а он отвечает тихо и непривычно долго гремит замком.
Неохотно отворилась дверь, и апрельская вечерняя прохлада потянулась к ноздрям. Зорька сразу заметила за дверью двух притаившихся чужих мужиков с какими-то толстыми кнутовищами в руках. Хозяин в растерянности топтался у клетки, не решаясь войти, и это больше всего напугало Зорьку. Она привыкла к властному доброму окрику хозяина, к его грубоватой ласке, когда он треплет гриву или тяжелой ладонью похлопывает по крупу, а сейчас он словно боится подойти к ней, будто она ему уже совсем чужая.
Зорька повела налитыми кровью глазами на хозяина и, всхрапывая, заметалась в тесной клетке...
Раньше хозяин в ответ на такую выходку хлопнул бы ее по крупу и властно сказал: "Стоять, Зорька!" А сейчас жалостными глазами смотрел на нее и, молча положив руку на спину, бочком, бочком пошел к кормушке, над которой висела уздечка.
Зорька,
С улицы донеслось громкое ржание коней.
Живей, живей!
Руки хозяина дрожали. Инстинкт подсказал Зорьке, что несчастье уже случилось, но какое - она не знала. Понурив голову и тревожно фырча, Зорька побрела за Макаром.
У крыльца стояли незнакомые оседланные лошади. Он них шел пар. Они тяжело дышали. Знать, долог был их путь...
На улице, на свету, стало не так страшно. Весенний звонкий простор всегда опьянял Зорьку желанием долго-долго мчаться в свободном легком галопе по дорогам, полям, лугам - к той ровной, самой большой дороге, за которую вечерами прячется огромный таинственный красный шар.
Чего медлит хозяин? Надо скорее ускакать от этих злых людей, от этих загнанных потных коней.
Но хозяин отдал повод одному из чужаков. Из дома вышли еще двое, стали что-то делать с его руками, после чего он держал их только за спиной.
У самого злого чужака появились в руках вожжи. Он крикнул что-то и подошел к Зорьке. Сложил ее длинный хвост вдвое, перехлестнул петлей ременных вожжей и затянул узел, злобно крякнув от натуги.
Зорька навострила уши, нетерпеливо переступала ногами. Чужак дернул за повод и повелительно крикнул. Жалобному ржанию ее ответил умоляющий голос хозяину. Он упал на колени и зарыдал...
Зорька почувствовала, как натянулись вожжи, привязанные к ее хвосту. Теперь хозяин держался за вожжи, вывернув руки назад, и никак не хотел вставать с земли...
Чужак закинул повод и ловко вспрыгнул на спину Зорьки.
Она вся напряглась, готовая сбросить злого седока, а выпученные от страха глаза ее неотрывно следили за хозяином.
Чужак изо всех сил ткнул в лицо хозяину сапогом, и тот повалился, издав пронзительный, истошный крик.
Зорька никогда не слышала такого крика, она птицей метнулась в сторону, сбив седока, и, ощутив, что хозяин дернул вожжи, взяла с места в галоп, пренебрегая непривычно острой болью в хвосте.
Покосив назад глазом, она с радостью увидела, что хозяин держится за вожжи, хотя никак не может подняться на ноги, но в то же мгновение услышала еще более резкий и непривычный крик хозяина.
И Зорька потеряла самообладание. Храпя и брызжа слюной, она понеслась, взбешенная, изо всех сил на окраину хутора, за озеро...
Она не замечала уже людей, в страхе шарахающихся с ее пути, не слышала рычания собак, сопровождающих привязанный к вожжам страшный груз, в ее ушах застрял один повелительный дикий крик хозяина, а в глазах стоял только красный шар, опускающийся к той ровной дороге, за которой не будет уже темной ночи и тех злых людей.