Чтение онлайн

В дежурке сидел комендант УВД, которого так и называли – Комендант. Высокий и кудрявый, в тельнике без рукавов, он исподлобья посматривал по сторонам. Рядом с ним за столом расположился молодой сержант милиции в старой серой форме. Надо отметить, что немало милиционеров перешло на сторону народа во время штурма УВД местными жителями. Это была очень мощная формулировка – «перешли на сторону народа». Звучало так сильно и вкусно, что люди с гордостью и наслаждением повторяли эти слова.

Большой решительно двинулся куда-то вглубь вестибюля, и я поспешил за ним. Мы повернули налево и оказались перед лестницей. Дима шагал по ступенькам на удивление быстро для человека его комплекции, хотя и едва заметно переваливался. Мы поднялись на третий этаж. Перекинувшись парой слов с дежурным по этажу, сидящим прямо напротив лестницы на стуле, Большой

повернулся ко мне:

– Короче, третья дверь отсюда, скажешь, что новобранец. Но тебя там и так уже ждут. Бывай!

И, хлопнув меня по плечу, пошёл по коридору в противоположную сторону. Я же двинулся в указанном направлении, аккуратно ступая по битому стеклу, обходя выстроенные в шахматном порядке громоздкие, советских времён сейфы, расставленные здесь как последний безнадёжный рубеж обороны. Дверной проём был плотно занавешен бежевой шторой. Я вошёл и чуть не натолкнулся на лысоватого мужчину лет сорока пяти. Он сидел прямо у входа, сложив руки на животе, и смотрел телевизор. Удобно вытянутые ноги лежали на соседнем стуле. Горела настольная лампа. На маленькой тумбочке, прямо у него под правым боком, стояли тарелки, стаканы и электрический чайник. С другой стороны сидел второй человек. Он тоже смотрел телевизор, слегка наклонившись вперёд и уперев локти в колени.

Он первый поднял на меня взгляд. Коротко и тихо представился:

– Монах.

У него, как и у многих здесь, не хватало зубов, и голос его звучал подобно сквозняку. Человек очень яркой внешности. Ему бы не составило никакого труда сыграть на детском празднике Бабу Ягу: крючковатый нос, изрезанный морщинами лоб, глубоко посаженные цепкие серые глаза. Он был невысок и тщедушен, но вместе с тем излучал глубинное спокойствие и уверенность.

– Киса, – протянул мне руку первый. Этот был, напротив, высок и обладал пивным живом. Улыбка была самым естественным состоянием его лица. Вкрадчивый, но, впрочем, приятный голос, аккуратно постриженные седеющие усы, длинный нос и золотой зуб. Отец русской демократии – мгновенно подумал я. Да, внешне он не слишком походил на своего тёзку из книжки, и, как выяснится позже, характер был у него тоже совершенно иной, но эта ассоциация прижилась в моём сознании сразу и навсегда.

Я пожал протянутую руку Кисы и, войдя в комнату, поздоровался с Монахом.

– Ну, вот так и живём, – Монах кивнул на два ручных пулемёта, стоящих у заставленного мешками с песком окна, – располагайся.

Я присел на стоящую у противоположной стены кровать. Вернее, это была не кровать, а дверь, лежащая на двух стульях и выполняющая функции кровати.

– Привет!

Я обернулся.

Из небольшой каморки, отделённой от комнаты гипсокартонной перегородкой, вышел парень.

– Джонни. Можно Дима, – он протянул мне ладонь, – как добрался?

– Нормально, думал, гораздо сложнее будет. Дима, говоришь?

– Ну да. Ты же всё привёз?

Стало ясно, что Дим на кубический метр ополчения здесь несколько больше, чем я рассчитывал. Извергая проклятья, мой новый товарищ бросился восстанавливать справедливость, а я принялся распаковывать рюкзак и расспрашивать мужиков об обстановке. Монах, несмотря на то, что казался молчаливым и задумчивым, говорил больше Кисы. Он рассказал о том, как здесь оказался:

– Я пришёл сюда воевать. У меня есть опыт и знания, потому я служил в интересном подразделении. Но сижу перед теликом. Понимаю, что здесь от меня толку никакого, но ни до кого из начальства не достучаться. Сказали – сижу. В случае чего мы – пулемётный расчёт. Ну, и ты теперь тоже. Вообще, наш батальон блокпостами занимается. Готовься к тому, что ничего интересного не случится. Мы тут уже два месяца. Как УВД взяли, так и сидим.

– А я не мог больше смотреть на это со стороны. Вот и приехал…

Мужики одобрительно закивали.

Я разложил на кровати всё, что привёз с собой. Искоса наблюдавший за мной Киса отличался невероятной аккуратностью и бережливостью, поэтому в нашей комнате было всё необходимое и даже сверх того. Киса жил по принципу «кашу маслом не испортишь» и тащил к нам всё, что не было прикручено к потолку. Нет, о воровстве речи, конечно же, никакой не шло, но дух прапорщика в этом человеке был решительно неистребим.

Обустроить своё спальное место я решил в маленькой комнатке за перегородкой, прямо под окном. Достать матрас оказалось сложнее, чем думал. Юркий и хитрющий Славик, который служил у нас кем-то вроде завхоза и жил в одной из комнат

по соседству, оказался крепким орешком. Как и у любого нормального кладовщика, у него ровным счётом никогда и ничего не было. Но после недолгого разговора со мной и пары глотков хорошего коньяка, которым я его угостил, кое-что всё-таки нашлось. Я кинул матрас в угол каморки, прямо на пол, и накрыл плащ-палаткой.

Переоделся в отцовский китель. Надел новенькие чёрные армейские ботинки, камуфляжные штаны и футболку защитного хаки. Аккуратно развесив гражданскую одежду и наведя порядок на новом месте, я нацепил на пояс армейскую флягу в чехле и отправился на разведку.

– Ты, это, на довольствие сразу встань у Коменданта, – посоветовал Киса.

Я кивнул и вышел в коридор. Берцы казались невероятно неудобными. Спустился вниз. На первом этаже под лестницей располагался вход в подвал. Напротив с каменным лицом восседал на офисном стуле часовой с автоматом и в шлёпанцах. В подвале держали всевозможных алкоголиков, хулиганов, дебоширов и прочий мелкоуголовный люд. Я держался непринуждённо, и никто не обращал на меня внимания. Здесь же была дверь, ведущая во внутренний дворик. Вышел через неё наружу к ещё одной фортификации из мешков с песком. На лавке сидели шумной стайкой девчонки и о чём-то увлечённо курили. Страшно хотелось есть. Вернувшись в фойе, я пошёл в столовую. Там на раздаче уже стоял в очереди Джонни. Мы взяли себе замечательной домашней еды и сели за стол. Гречка с колбасой и тарелка настоящего украинского борща – о чём ещё можно мечтать?

– Нашёл свои шмотки? Ты уж прости, мне сказали: передай Диме. Я и передал.

– Да, всё нормально. Большой у нас такой, клювом щёлкать не будет. Ты как добрался? Где границу переходил?

– Неподалёку от Изварино, где ж ещё. Сердце луганской контрабанды. Потом – огородами, потом уже по трассе ехали. Столько людей помогло, и никто ни копейки не попросил…

– Здесь так, да. Жаль ты Беса не застал. Раньше он в УВД сидел. Сейчас в ОБОПе они.

– Беса?

– Наш главный, Игорь Безлер. Всю Горловку держит. При нём здесь такой порядок железный был, офигеть можно. А сейчас…

– А что сейчас?

– Ну, колхоз. Неужели, сам не видишь?

– Да я ещё двух часов тут не провёл, откуда ж мне знать?

– Твоя правда.

И мы продолжили трапезу в тишине.

Уже свечерело, когда мы с Джонни вышли во внутренний двор. Мы зашли в стоявшее особняком здание, где располагался спортивный зал. В тот вечер играли в баскетбол. Побродив ещё немного, я сослался на усталость и отправился спать.

Жёсткий неудобный матрас показался мне в ту ночь царской пуховой периной. Я засыпал и всё думал и думал о войне. Обратного пути нет. Тихо бубнил телевизор за стенкой, мерно присвистывая, храпел Монах. Что же привело меня сюда на самом деле? Нет, не патриотизм и не желание защитить что-то своё. Моего не было не то, что здесь: его не было вовсе. Люди умело договорились между собой прятать истинные мысли за ширмой общечеловеческих ценностей. Некоторые так всю жизнь и проживут, не осознавая своего участия в этом не записанном договоре. Бесконечное одиночество каждого толкает на участие в общих делах. И безначальный, первобытный страх смерти. О, насколько же он многолик и бескомпромиссен, этот древнейший и, пожалуй, единственный двигатель человеческого бытия! Порой он доходит до своей прямой противоположности – желания сложить голову за призрачные идеалы. Но я не верил в противоположности тогда, как не верю в них и сейчас. Всё в этом мире едино, и любая попытка что-то из него вычленить неизменно ведёт к ложным представлениям о нём. Не найдя своего места в жизни, я сбежал сюда. Просто сбежал к этой юной и прекрасной войне, так умело возбуждающей в своих героях самое возвышенное и ранее скрытое в тёмных глубинах. Я хотел умереть здесь потому, что боялся смерти. Я хотел бежать вперёд – в неопределённом направлении – с камерой наперевес и автоматом за спиной. По первым же признакам, только попав на Украину, я понял, что здесь всё совсем не так, как было в сорок первом. Но это казалось не важным. Война самим своим существованием даровала мне шанс уйти красиво. Навсегда остаться героем в памяти тех, кто даже и не знал меня вовсе. И ещё мне хотелось запечатлеть её такой, какая она есть. Без пропаганды и фальши, без лондоновских идеальных героев и толкиеновских абсолютных злодеев. Со всеми вывернутыми наизнанку телами, со всеми подвигами, со всей животной злобой и ненавистью, со всей искренностью всех возможных человеческих чувств.