Расчеловечивание
Шрифт:
– Жесть…
– Мы уже знали, что майданные поезда дружбы до Крыма не добрались и теперь их конечная станция – Одесса. После светлых, ярких событий десятого апреля на митингах всё чаще раздавались призывы к активным действиям, ощущались недовольство и смутный такой, ещё не оформившийся до конца, нехороший страх. Майданутые затаились, город находился под нашим контролем. В наших дружинах было много бывших ментов, не поддержавших бандеровцев и мгновенно люстрированных, и они представляли собой конкретную физическую силу. Второе мая обещало стать очень горячим днём. У бандерлогов уже состоялось небольшое турне по городам страны: в Николаеве, вон, концерт удался на славу…
С утра в городе жара была нечеловеческая. Все чувствовали эту неотвратимость, а отступать было некуда. Страх за собственную шкуру уступал место великому, благородному и прекрасному страху за общее дело, и я шёл вперёд во второй шеренге дружинников. Майданутые собирались провести митинг вместе с ультрас, местным нацистским отребьем и мелкими шайками, поддерживающими переворот. Нас начали вести менты. Отвлечь их было не трудно: мы изобразили, что движемся в
В нас полетели взрывпаки, камни, дымовые шашки. Толпа шумела, солнце жарило. Среди нас были и люди в полном обмундировании – в брониках и касках. После короткой потасовки с их авангардом нас всё-таки разделили менты. Наши начали строить баррикады, а майдауны стали пытаться обойти нас по флангам. Толпа расходилась, как библейское море.
Я взял на себя оборону левой стороны. Рядом стояли пацаны лет по пятнадцать-шестнадцать, и, куда деваться, пришлось мне принять командование этим небольшим звеном. Врагов было раз в десять больше. Понятно стало: дело идёт к тому, что нас всех просто окружат и побьют. – Как в Запорожье в тот раз, когда горстка людей с георгиевскими ленточками шесть часов стояла под градом летящих в них камней, яиц и ругательств.
– Ага. Мы тут же принялись строить баррикаду между двумя колоннами из подручных средств. В ход пошёл металлический забор со стройки рядом, всякие ящики, доски, мешки и вообще всё, что под руку попалось. Мы оставили небольшой проход, куда больше двух человек разом протиснуться бы не смогли, а как только появились незваные гости, в них полетели камни, и они отступили. Первая волна атаки была успешно отбита. За мусорками и шаурмятней спрятался полевой госпиталь. Там наши женщины, и девчонки совсем… Наши. Куча раненых – их нужно было бинтовать. Я пробрался к будке с шавухой, где лежали деревянные поддоны, отлично подходящие для укрепления баррикады. Продавец-араб пытался было протестовать, мол: «Куда потащил?», а я ему: «Не ссы, дядька! Фашизм не пройдёт! Верну я твои поддоны, обещаю!» И поволок их к баррикаде – по одному в каждой руке. Он улыбнулся и махнул мне рукой. Взрывпакеты рвались постоянно.
Ближе к четырём жара просто невыносима стала. Мне от духоты, видимо, показалось, знаешь, будто вот эта вся драка за место под солнцем переливается, как вода. Всеми цветами ненависти. Потом началась вторая серьёзная атака. В ушах – гул, в глазах плывёт всё. Новая волна бутылок и камней перелетела через баррикады. Кому-то попало по голове, и он упал, обхватив её руками. Откуда-то сзади возник крупный мужик в чёрной ВВ-шной форме и бронике. Он мне руку на плечо положил и говорит: «Как у вас тут? Н-да, понятно, сейчас помогу!» И малышню мою окриком подозвал к себе: «Братцы! Давайте-ка организованно!» Все взяли кто по камню, кто по бутылке, и на счёт «Три!» швырнули через баррикаду. И снова. И снова. Через проход снова попытались пролезть майдауны, но под градом камней они вынуждены были отойти. На правом фланге у нас всё было паршиво: людей не хватало, наших постепенно теснила агрессивная толпа бандерлогов. Я заметил знакомого парнишку, крикнул ему, что там нужна помощь, и мы бросились на выручку. У меня в руке был молоток, у него – длинная палка. Переулок Жукова был пуст, и мы решили этим воспользоваться. По идее, планировалось оказаться у них в тылу и попытаться отвлечь от наших уязвимых мест. Вдруг впереди показалась колонна майданутых: они обошли наши укрепления с тыла и теперь замыкали кольцо. Во главе дефилировал жирный, мерзкий такой мужичонка в синей рубашечке и с невероятно наглой рожей. Сотник Мыкола, твою мать, известная в узких кругах гнида. Они шли по двое, чуть ли не строевым шагом. Ноги у меня гудели, пот – градом, лицо, шея – всё мокрое. Ну, думаю, ща напиздим сволочей! Метрах в двадцати от авангарда ихнего я ход сбавил и заметил, что они все вооружены. Заорал: «Атас, пацаны, стволы!», развернулся, но сзади никого не было. Мы вдвоём остались против этой своры дуболомов с оружием. Одна мысль билась: валить нахер отсюда! Срочно бежать! Первый бандерлог медленно, как в кино, скинул с плеча импортную длинностволку. Мы – в узком переулке. Я по соседним домам глазами шарю – двери заперты все, деваться некуда, спрятаться негде. Машин по обочинам, как на зло, нет почти! Только они и мы. Вообще не помню как развернулся и за руку своего товарища схватил. Время тогда зажевало, как плёнку в китайском магнитофоне: полная рассинхронизация. Побежали назад, к своим. Грянул выстрел. Ничего: ни разрывов, ни криков, ни сирен, а только выстрел. Завернули за какой-то ларёк, и вдруг чувствую, как руку вниз тянет. Он, товарищ мой, лежит уже на животе. Спина как сито от дроби, и кровь, словно испарина, ровным пятном сквозь футболку. Из-за угла люди вышли. Наши. Наши! Человек двадцать. В полной экипировке, со щитами, в бронежилетах. Выстроились стенкой и двинулись на врага. Я уже не мог различать звуков, адреналин бил по вискам. Вернулся к своим.
– Ты товарища бросил там, что ли?
– Нет, его сразу же потащили в медпункт пацаны и девчонки наши. У меня сил уже не было. Я добрался до относительно безопасного места и упал на мешки с тряпками. Ко мне подошёл тот самый, в чёрной форме. Потрепал по голове и говорит: «Как семьдесят лет назад, а? Давай, держись! Отстояли тогда – отстоим и сейчас!» Потом мы за баррикаду взялись по правому флангу. Там бандерлоги на пожарной машине скакали. Угнали, сволочи, представляешь? И слышно было: «Кацапы напали! Русские идут!» Не поверишь, но они нас боятся, как огня. В суматохе я заметил троих детей: двух девчонок и мальчишку, всем лет по тринадцать.
– С ребятами всё в порядке?
– Да хрен знает, что с ними дальше стало, честное слово. Не до того уже было, поверь. Мы застроились со всех сторон, и часа четыре майдауны вообще не знали, что с этим делать. Даже град камней подыссяк уже. К вечеру нас окружили уже полностью, и встал традиционный русский вопрос. На кратком военсовете решили, что надо как-то прорываться оттуда назад, к своим: слишком большой численный перевес был у бандерлогов. Всей толпой – не вариант: чересчур удобная мишень. По нам бы точно стрелять начали. Тройками-пятёрками решено было уходить. И, как только мы более менее определились с планом, они начали нас штурмовать. Я этого тебе передать не смогу: такая жесть началась! Майданутые уже откровенно начали палить из огнестрела, снова полетели камни и взрывпакеты. Капитану, нашему старшему, прострелили обе ноги ниже колен. Я к нему подбежал, и мы вместе с его замом – нашим сотником – загрузили его в машину скорой помощи. Кэп свой шлем снял и моему сотнику отдал. Я этот кадр очень хорошо запомнил. Вообще, страх меня только тогда и догнал: пришло совершенно чёткое, так сказать, экзистенциальное понимание того, что сейчас может прийти настоящий трындец. Но надо прорываться! Сука! С мать-перемать две пятёрки наши собрались на левом фланге. Трое – в хорошей экипировке. Короче, кое-как вылезли за баррикаду, намесили в толпе парочку даунов и дёрнули в тыл по тому же переулку Жукова в сторону Бунина, к пожарке. Вдруг вижу, летит в меня взрывпак. Бегу и понимаю, что он вот сейчас прямо мне на башку приземлится! Время снова как будто замерло. Прошла, может быть, секунда, но мне казалось, что минута, не меньше! Летит он в меня, летит, и вдруг ка-а-к хлопнет! Громко, блин, взорвался! На меня сажа, как снег, осыпалась, а я остановился и затупил, понимая, что мне очень и очень повезло. Кто-то окрикнул, и я помчался дальше. До перекрёстка добежали, перешли на шаг. Там на углу тусило в экипировке пятеро пацанов, а поодаль – мужик под полтинник – совсем туша, в полном обмундировании. Все из майданной самообороны. У нас были красные повязки скотчевые, а у них – бордовые тканевые и ярко-жёлтые тоже из скотча. Мой друган вместо того, чтобы отдышаться и свалить по-тихому, подошёл к майданутому и спрашивает, почти орёт в него: «Правый сектор?!» Тот ему отвечает: «УНА!» Ну, это такая аббревиатура – Украинская национальная ассамблея. Нацики, короче, почитатели ОУН, боевое крыло. «УНА?!» – кричит мой кореш, – «Ну, на!» И со всей ёбари его дубиной по каске оходил.
Сука-а-а! Мне и смешно, заржал в голос, и страшно: блядь, нас сейчас всех тут замесят нахер! Короче, я прямо и направо драпанул, а товарищ со всеми остальными – прямо и налево, в самый ахтунг. Кому-то в этом замесе мачете ступню отсекли, мне вот недавно пацаны рассказали. Бля, жесткач! Не дай бог кому-то из наших.
– Да у вас там война, блин!
– Ну! Бегу, значит, дальше. Впереди – блок даунов заградительный. Думаю: мать его ёб, будь что будет! Содрал с руки скотч, сделал рожу кирпичом. Весь в саже, кровище, грязище от поддонов и стройки, где мы оборонялись, и пошёл на них. Они на меня глазеют. В кармане ещё трофейная лента сине-жёлтая на всякий случай была, но она не понадобилась. Видимо, решив, что я свой, рагули меня пропустили, даже разговаривать не стали. Я шёл прямо через их ебучую толпу. Там, помню, стоял какой-то, сука, будто, школьный класс: две училки и малышня лет по восемь-девять. Плотно стояли, прямо посреди проезжей части с широко раскрытыми глазами, словно на классное фото, бля, выстроились! Ей богу, стояли, как вкопанные с флагом жёлто-сраным. Агитаторы! Я это дело увидел и охерел уже окончательно… В итоге ща вот на конспиративной сидим. Остальные тоже подтянулись: никто не потерялся, слава богу. Затихарились… А ещё…
– Что?
– А ещё я устал, – выдохнул мой собеседник, – Ты не представляешь, как я устал!
– Да, уж, не представляю. Блин, дружище, держись. Не буду больше тебя пытать. Звони позже в скайп, хорошо? Если что-то будет – звони.
– Добро, давай, я прилягу отдохнуть.
Рассказ моего товарища произвёл на меня невероятное впечатление. Я оглянулся. Кот, всё это время сидевший рядом, посмотрел понимающе и будто бы тоже вздохнул, когда вздохнул я.
Это больше не может продолжаться.
Я не могу больше здесь.
Не могу больше так.
Не могу.
Моё место – там, там, среди этих людей, а я сижу в вакууме квартиры и ничего не делаю.
Вообще ничего!
Совсем!
Взгляд фокусируется на календаре.
Апрель? Разве апрель?
Переворачиваю страницу, передвигаю красную рамку вперёд. Хотя, что с того, что уже наступил май?
Если до этих дней война, призраком колышущаяся где-то на периферии, лишь вежливо покашливала в попытке обратить на себя моё внимание, то сейчас она, всё тем же призраком, подошла совсем близко и почти щекотала длинными ресницами шею, подкидывала и внушала образы, в которых я видел себя, учащённо дышащего и сверкающего глазами.