Радуга
Шрифт:
— Любимую?
— Ну… может быть, я немного преувеличиваю.
— Я думаю, даже много. Я его наказание, — она попыталась удержать шаловливую улыбку, но у нее не совсем получилось, и сердце Квинна забилось быстрее. Боже мой, он снова хотел ее. И снова. И снова. И…
Он попытался заставить свой голос повиноваться, хотя понимал, что нижняя часть его тела отказывалась повиноваться рассудку.
— Да и я тоже, — сказал он сухо, — он все надеется, что однажды я начну честную жизнь.
Когда он произносил слова, которые раньше звучали у него легко и насмешливо, в его глазах читалось настоящее сожаление, и Мередит
— Я рада, что вы не хотите показаться странным, — вообще-то она имела в виду нечто совершенно иное, она просто была рада, что он пригласил ее разделить с ним обед.
Он не удержался от усмешки.
— Я думаю, Мередит, мы с вами очень странные, отклонение от нормы, если хотите.
— Возможно, — признала она.
— Но очень милое отклонение, — сказал он так тихо, что никто не мог их услышать.
— Ах вот вы к чему, капитан, — протянула она, но огонь в ее глазах вспыхнул еще ярче, и он понял, что им надо быть осторожнее. Ему хотелось потянуться и поцеловать ее.
Он подумал, что это очень хорошая идея. Но Мередит начала хихикать и болтать о знакомых в Новом Орлеане, и момент был упущен.
Когда они уходили, его рука задержалась на ее локте на секунду дольше, чем это было необходимо.
— Вечером, — прошептал он.
— Вечером, — согласилась она.
Вторая ночь была похожа на первую, правда, в этот раз он принес с собой шампанское и фужеры. Он аккуратно открыл бутылку с той легкой непринужденностью, которую Мередит привыкла видеть в нем. Он наполнил два бокала и вручил один ей.
— Новый год, — объяснил Квинн с легкой улыбкой, видя недоумение на ее лице. Он поднял свой бокал. — За прошедший год, со всеми его сюрпризами, и за новый… за надежды в 1856 году.
Мередит опустила взгляд, раздумывая над значением его слов. Он ничего не сказал о совместном будущем, о любви, но, собственно, у него не было причин это делать. Жизни обоих были полны опасностей и проблем. Он не знал покоя, искатель приключений, бродяга. С самого начала Мередит чувствовала в нем скрытую неудовлетворенность. Может быть, даже не неудовлетворенность, но бесконечный поиск и бесконечное стремление к чему-то несуществующему.
Она по-прежнему не знала, почему он помогал беглым рабам, была ли причиной тому просто причуда, или жажда острых ощущений, или же убеждения. Тот разговор у Мерриуэзеров дал много нового, кроме обсуждения двух точек зрения на проблему рабства.
Но сейчас, когда он смотрел на нее, его взгляд был теплым, беспокойство исчезло, а уголки губ изогнулись в ожидающей улыбке.
Она медленно подняла бокал; из-за внутреннего трепета она не могла сосредоточиться. Она никогда не даст ему понять, как много он значил для нее, как она ищет надежду в его последних словах. Раньше она никогда не праздновала Новый год; она не ожидала ни от одного Нового года ни больших перемен, ни счастья. Каждый год в этот день ее единственной надеждой, единственным желанием было найти Лизу. И спустя годы эта надежда почти исчезла. Но теперь все изменилось. От Лизы ее отделяли всего несколько дней, а Квинн, чьи глаза сейчас лучились синевой, привнес что-то новое в ее жизнь. Нечто свежее, прекрасное. Нечто, чего она ожидать не могла.
— За надежды, — сказала она, они одновременно подняли
Он погасил лампу и повернулся к ней. Когда он раскрыл объятия, она с радостью приникла к нему, ее сердце гулко стучало в груди, она мельком подумала о том, что совсем рядом так же быстро стучит и его сердце. А затем их губы встретились, и для них теперь существовал только этот вечер.
Он разбудил ее перед уходом, нежно лаская губами ее губы, ее глаза.
— Доброе утро, любовь моя, — протянул он.
В туманном свете утра он любовался ее распущенными волосами, ее полузакрытыми глазами, которые так приглашающе смотрели на него, что он захотел остаться. Но вместо этого он дотронулся до ее подбородка.
— Вечером, Мерри?
Мередит кивнула, она не хотела, чтобы он уходил, но понимала, что это необходимо. Ей ужасно не нравилось быть такой практичной. Она не принимала его осторожности. Она попыталась улыбнуться, но у нее вышло лишь дрожащее подобие улыбки.
Когда он наклонился поцеловать ее, его поцелуй был полон сожаления, сладости, томления, а глаза были мрачны. Потом он повернулся и пошел к двери.
Третья и четвертая ночь были такими же. Если бы этот восторг всегда мог оставаться таким же! Раз за разом они учились доставлять друг другу все большее наслаждение. Они немного говорили о всяких незначительных вещах, никогда — о прошлом или будущем. Зато говорили о Миссисипи, о Новом Орлеане, об освоении Запада. Но разговор был только прелюдией к их единению, к слиянию их тел в иногда нежной, иногда огненной страсти. Каждое утро, когда Мередит просыпалась, его уже не было, но ночью он возвращался; его глаза были полны любви, губы были жадными, а руки щедрыми на ласки.
Она сдерживала десятки вопросов, которые ей хотелось задать, зная, что он ничего не скажет, пока не будет готов. Мередит радовало его молчаливое одобрение того, что она была не любопытна, что принимала то, что он мог ей дать, и не требовала большего.
Пятая ночь, последняя на “Звезде Огайо”, была совсем другой. Она будет другой, поняла Мередит, как только Квинн перешагнул порог каюты. В его потемневших глазах ничего нельзя было прочесть. Его губы были крепко сжаты, словно он принял решение, которое ему не нравилось, но которое он должен был теперь выполнять.
Его взгляд немного изменился — стал еще более мрачным — когда он увидел Мередит, сидящую на постели с распущенными по плечам волосами.
Он сел рядом с ней и поднял ее подбородок, чтобы их глаза встретились.
— Я люблю тебя, Мередит, — сказал он просто, — я не хотел, я пытался не любить тебя, но я люблю.
— Почему пытался не любить? — спросила она бесхитростно.
— По многим причинам. Одна из них — опасность, которой я мог тебя подвергнуть.
— Я тоже могу подвергнуть тебя опасности, — ответила она.