Чтение онлайн

— Я всегда считал, что так и будет. Сбылась мечта о том, чтобы сбежать из реального мира, оставить цивилизацию, ложь и притворство.

Я внимательно посмотрела на него.

— Я ведь никогда не стану лишать тебя всего этого, ты же знаешь.

— Кэти, хочешь, я кое-что скажу тебе? Что-то настолько секретное, что ты не должна никому об этом рассказывать, никогда.

— Продолжай.

— Обещаешь?

— Клянусь.

— Мне скучно. Все здесь до смерти надоело.

— Что?!

— Скучно ужасно, просто невыносимо, все достало. Я имею в виду орланов и оленей,

и арктических чаек, и буревестников, и тюленей, и дельфинов. Все это очень здорово. Первые пару месяцев. Но я ни с кем не поговорил нормально с тех пор, как уехал из Лондона. Том в письмах рассказывает мне о жизни в большом городе. И я скучаю по ней, по всем ее мелочам. Я скучаю даже по машинам. Не могу здесь спать — слишком тихо.

— Так почему ты не вернешься домой?

Он снова взглянул на меня, нахмурившись, ощутив изумление, досаду и нежность в одно и то же время.

— Я не могу бросить орланов… пока не могу. До тех пор, пока они не выведут птенцов. Я нужен им.

— Могу подождать, если ты хочешь.

— Я должен рассказать тебе о Веронике.

— Ты не должен мне ничего рассказывать.

— Нет, я хочу это сделать. Мы провели вместе ночь.

— Да, я знаю.

— Знаешь?

— Она сообщила мне.

— И что именно она сообщила?

— Что ты встретился с ней, напился, затащил в постель.

— Но ничего не было.

— Ничего?

— Ну, почти ничего. Мы просто потискались. Я немного перевозбудился, а утром чуть не умер от стыда.

— Так что у вас не было двухнедельного романа?

— Романа? О Боже, нет, конечно!

— А зачем тогда ты говоришь мне об этом?

— О, просто чтобы все выяснить. Я не хотел, чтобы что-то осталось недосказанным. Ненавижу тайны.

— Я бы не стала возражать, если бы у вас действительно что-то было с Вероникой. Думаю, я задолжала вам обоим нечто подобное.

— Задолжала нам любовную связь?

— Я должна вам прощение.

— Ты действительно изменилась, правда, Кэти?

Я не была уверена, спрашивает ли он или констатирует факт.

— Жить — значит изменяться. Это невозможно остановить. Если ты имеешь в виду, стала ли я лучше, добрее и мудрее, не знаю. Может, немного. А если тебя интересует, стала ли я менее тщеславной, эгоистичной, циничной, люблю ли я моду меньше и готова ли по- прежнему отдать все ради достижения цели… Тогда нет, в этом я осталась прежней.

— Не уверен, что терпел бы тебя другую.

— Не знаю, был бы у тебя выбор.

— Но есть еще кое-что. Не знаю, как правильно сказать…

Я положила голову на плечо Людо и осторожно обняла его за талию. Мы вместе смотрели на птиц, теперь они подлетели ближе, и их было хорошо видно на сером фоне. Сильный ветер подбрасывал орланов, и они казались игрушками великих сил, не подвластных никому, и в то же время искусными властителями своих судеб, очаровавшими ветер своим изысканным оперением и проворными телами.

И когда мы смотрели на них, в моей голове родились слова, слова из другого времени. Слова о чистоте и способности прощать, о новом начале и еще — слово «да», священное «да».

Наверное, я прошептала его вслух, потому что Людо

осторожно дотронулся пальцами до моей щеки, пристально посмотрел мне в глаза и произнес (в этот раз я знала, что он спрашивает):

— Да?

И естественно, разве я могла сказать что-нибудь другое, чем еще одно и на этот раз окончательное слово «Да!».

— Латифа?

— Да?

— Сколько мы сделали?

— Двенадцать здесь и девять в Бичинг-Плейс.

На самом деле я почти не слушала. Мои мысли были заняты совсем другим.

— О, великолепно. Двадцать две.

Латифа округлила глаза. Мы сидели вокруг нового стола для совещаний: я, Латифа, Фрэнки (она усердно записывала, пытаясь выглядеть как настоящий личный помощник), Пенни (которая пришла специально, потому что решался вопрос корпоративной политики, а не только дизайна, а она все же оставалась владелицей компании), Мэнди и Вимла — недавно было принято удивившее всех решение, что ателье должно быть представлено на совещаниях. Камил тоже мог быть здесь, но у него обнаружили камни в желчном пузыре — болезнь, которая сближала его с дядей Ширку, — и он лежал в больнице. Людо беспокойно расхаживал по офису. Естественно, у него был немалый финансовый интерес в бизнесе, но сегодня он приехал в основном для того, чтобы заварить чай и подвезти меня домой, когда мы закончим. В течение десяти минут мы обсуждали всякие мелочи, сделав небольшое отступление в сторону истершегося провода парового утюга, потом долго спорили о необходимости провести в ателье кондиционер или по крайней мере сделать там открывающееся окно. И в итоге именно Пенни, иронично улыбнувшись и искусно подняв и изогнув брови (я видела, как она неоднократно репетировала это выражение лица, рассматривая свое отражение в маленьком зеркальце), призвала нас к порядку:

— Не пора ли нам обсудить предложение?

Почему-то новоприобретенное мягкое благоразумие Пенни раздражало меня больше, чем ее прежняя боевая манера общения.

Предложение.

Оно возникло как гром среди ясного неба. Должно быть, толчком к развитию ситуации послужило платье, в котором Стефани Филум-Крейтер была на церемонии вручения премии «Оскар». Желто-зеленое платье из жоржета в греческом стиле с драпировкой сбоку. Шокирующе классическое — так его все восприняли, скандальное в своем консерватизме, но тем не менее просто великолепное.

И так вышло, что немецким производителям одежды как раз не хватало великолепия. Их вещи стали скучными, ханжескими и неприметными. Немцы по-прежнему устраивали показы, но о них не упоминали в прессе, и даже влиятельный журнал «Дрэйперз рекорд» не публиковал отчеты о них. Нам предложили десять миллионов — эта сумма могла бы сделать Пенни очень состоятельной пенсионеркой. Они планировали заключить со мной контракт на три года, а Латифа должна была стать моим личным ассистентом. У меня появился шанс навсегда распрощаться с производственной ерундой и просто творить. И ведь именно к этому я всегда стремилась!