Чтение онлайн

Я сжал кулаки. Кира не виновата. Не ее вина, что если я обнимаю ее — она каменеет, а если начинаю ласкать — кричит. Но ведь и я тоже не виноват. Я всегда делал для нее все, что мог, но, кем бы я ни был, я не целитель разума и души. В лучшем случае — я исследователь.

— И это тоже пройдет, — сказала она.

Точная цитата из меня, а не искаженная из Эйба Линкольна. Я ей это повторял во время ее беременности. Своего рода мантра.

Даже смешно, ей-богу: всегда я политически некорректен. Здесь — говоря, что женщина должна иметь примерно те же права,

что и мужчина; дома — но редко, очень редко, — позволяя себе указывать, что беременные женщины повреждаются в уме. Где-то на год, если не больше.

Возможно, они в этом не виноваты. Возможно, вообще никто ни в чем не виноват.

— Пройдет, куда денется.

Может, и пройдет. Я скептик, но чего на свете не бывает.

Медленно, осторожно я снова обнял ее — не прижимая — и поцеловал в шею. Получилось: она вздрогнула, но не закричала и не начала вырываться.

Какая-никакая, а победа. Я разжал руки.

— Увидимся за ужином.

Так было не всегда. Когда-то, в начале, мы проводили больше времени в постели, чем вне ее. Может, это было и не так, но мне так запомнилось.

Да черт побери, первый раз мы с ней были вместе через несколько часов после того, как мы с Карлом вытащили ее из фургона работорговца и освободили вместе со всеми рабами той партии. Я всегда говорил, что в этом бизнесе бывает сопутствующая выгода.

Но уже тогда были первые признаки — когда я порой ночью касался ее, а она сжималась и отстранялась, объясняя, что слишком устала, или когда вскрикивала, если я неожиданно обнимал ее, — и тут же с нежной улыбкой упрекала сама себя за пугливость.

Но тогда подобные вещи случались очень редко и, я бы сказал, ничему не мешали. Скорее наоборот.

Все происходило очень медленно: сперва иногда, потом редко, потом чаще и чаще, а потом я вдруг осознал, что мы не занимались любовью уже добрый год и что она не выносит прикосновений.

Выпить бы надо.

Блестящая серая глиняная бутыль холтского бренди нашлась в гостиной на втором этаже. Там же отыскалась пара кружек.

Впрочем, «гостиной» этот зал именовали придворные — я всегда называл его про себя «трофейным». Ковер на полу был из кусочков шкур, по стенам висели головы животных, убитых баронами Фурнаэль: олени, кабаны, волки и — единственная — огромная бурая медвежья башка, пасть разинута, желтые зубы вот-вот клацнут... Вряд ли эти зубы так блестели, отполированные, у живого медведя.

На одной из стен, под самым потолком, висит целая тушка зайца, будто застывшего в прыжке. Наверняка за этим стоит какая-то семейная легенда, но какая — мне узнать не удалось.

Неуютное место, и не потому, что зверье выглядит как живое. Оно таким не выглядит — бимские чучельники далеко не мастера, и со стеклом в Эрене всегда было худо. Вместо стеклянных глаз здесь вставляют белые костяные полушария. Ощущение — будто находишься среди то ли зомби, то ли слепышей. Не сразу привыкнешь, и бренди помогает.

Беда в том, что на меня вдруг напала икота — как раз когда я пил, а я этого терпеть

не могу. Выпивка в нос попадает.

Я разжег камин и уютно устроился в низком кресле, любуясь играющим огнем, — и тут в дверь постучала Дория.

Она переоделась к ужину — была в длинном фиолетовом платье из ткани, которую я всегда называл велюром, хотя и знаю что это неправильное название. Туго облегающий верх — от низкого декольте до расшитого золотом пояса на бедрах, концы которого спадают на широкую складчатую юбку. Корсаж и рукава отделаны золотым шнуром. На таком же шнуре к поясу подвешена сумочка.

— Ну и как? — спросила она.

— Прекрасно, — ответил я. — Хоть сейчас на трон.

Она взглянула на две кружки, что грелись на камнях у камина.

— Меня ждал? — поинтересовалась она, когда я лениво приподнялся и повернул кружки другим боком. Я икнул и помотал головой.

— Нет. Но согреть две кружки ничего не стоит. Кто знает, когда друг решит забежать выпить.

— Или вылечить твою икоту. — Она улыбнулась, опустилась в кресло и откинула голову на высокую спинку.

— Ага, — с ноткой сарказма отозвался я.

Она вытащила из кошеля что-то похожее па кварц.

— Вот, пососи.

Я пожал плечами и сунул камешек за щеку. Сладко...

— Горный сахар? — спросил я, перекатывая его ро рту. Демосфен, чтоб тебе пусто было.

— Именно, Ватсон.

Я приподнял бровь, точно спрашивая: «И это излечит икоту?»

Дория кивнула.

— Девяносто процентов. Икоту вызывает нарушение баланса электролитов в крови, из-за чего начинаются спазмы Диафрагмы. Обычно сдвиг в сторону ацидоза. Соль или сахар помогают исправить дело. Если они не действуют — значит, сдвиг был в сторону алкалоза; тогда поможет лимон. Подожди немного.

Я собирался возразить, но икота прошла. Возможно, просто потому, что устала меня мучить.

— Где ты этому научилась? В сестричестве Длани?

— Нет. Это с Той стороны. Меня научила одна подружка, Диана. По-моему, ты ее не знал.

— М-м-м... Не припомню.

— Нет. Ты ее точно не знал. — Дория улыбнулась. — Ты бы запомнил. Как там кружки?

— В самый раз.

Кружки и правда согрелись как надо: были чуть более горячими, чем принято на Этой стороне. Самое оно для холтского бренди. Я раскупорил бутылку и плеснул нам обоим по доброй порции. Я собирался встать и отдать ей кружку, но вместо этого Дория поднялась и пересела на подлокотник моего кресла, обняв меня за плечи. Она пахла цветами и мылом.

— Лехаим.

Я чуть запнулся на еврейском словце. И заслужил улыбку.

— Лехаим, — повторила она и выпила. Я тоже. Бренди обожгло мне горло и согрело желудок. Неплохо — весьма.

— Тебя что-то тревожит? — спросила она.

— Мелочи. — Я постарался, чтобы это прозвучало как можно беззаботнее. — Не тебе же одной можно тревожиться.

Она усмехнулась.

— И о чем твои тревоги на сей раз? Как соблазнить вашу горничную?

Я изобразил содрогание.

— Ты видела нашу горничную?