Птичьи права, Гордон Гарри Борисович

Птичьи права

на обложку

Гордон Гарри Борисович

Шрифт:

«Пастух от ругани устал…»

Пастух от ругани устал. Прилег у круглого куста, И почесал себя за ухом, И в рог подул чесночным духом, И выдул музыку из рога. Она по емкости с природой Могла соперничать. В ней был Призыв заждавшихся кобыл, И приглушенный сеном рев Худых издоенных коров, Был душный прах сухого поля, Была ангина у ручья, И не случившаяся боль Судьбы, когда она ничья…

«Простая такая погода…»

Простая такая погода, Несложно кричат воробьи. Прости, дорогая природа, За ложные песни мои. За то, что с ехидным прищуром Вселял я разлад и развал, За то, что тишайший Мичурин Улыбку

во мне вызывал. Посыпь мою голову пеплом, Поплюй на меня и повой. И пусть мое слово, как репа, Живет себе вниз головой.

«Приобрели вороны в марте.."

Приобрели вороны в марте Очаровательность певиц, И словно в кукольном театре, Паук на ниточке повис. И кто-то, зная себе цену, Решил, призванием влеком, Изображать шаги за сценой, И заливаться петухом.

«Я люблю вас, блестящие свиньи…»

Я люблю вас, блестящие свиньи, — Неудавшиеся дельфины. Ваши глазки исполнены ласки, Многих радостей вы знатоки, Как веселые принцы из сказки, Вы роняете пятаки Прямо в лужу. Роняйте, роняйте, Восхитительно ваше занятье!

АВГУСТ

От белой пыли воздух густ. Назойлив овод, зной назойлив, Бледнеет август, словно гусь Перед внезапною грозою. На берегу зеленый дом. В соленом дыме над водой Летят соленые тела — Свои соленые дела Свершают птицы. Молодой Бычок соленый лижет ком, Под раскаленным языком Шипит растаявшая соль. Рыбак, в руке неся мозоль, Как заработанный пятак, На ящик сел и молвил: «Так.» Рыбак широкоплеч и худ, Он черной ложкой ест уху, И пальцы на обломке хлеба Лежат, как дети на скале. А ветер волны не колеблет И травам колыхаться лень. В траве кузнечики скорбят, А в вышине скопилась влажность, И гусь бледнеет, словно август Перед приходом сентября.

ПАВЛИНЬИ ПЕРЬЯ

Все очень просто: дяде — бриться, Павлину — перья, морю — пульс. Мир ясен, как глаза убийцы, И безусловен, как арбуз.

Мой дядя самых честных правил Смотрел в окно и бритву правил. Он зеркало платочком вытер И глянул в поисках морщин. Лицо напоминало свитер, И он побрить его решил. О, мужество опасной бритвы! О, жесткость злобная щетины! О, славься яростная бритва — Стихии с волей поединок. И человек в борьбе с природой Намылил пеною лицо… На улицах полно народу, И очень мало подлецов, На улицах все чинно, просто, С преобладаньем благородства. Фонтанов радостные брызги, На стройках вспышки автогена, И урны, словно обелиски, Во славу русской гигиены. Все на мази, как говорится, И стоит жить, и стоит бриться. На кухне тенькает посуда, Стареют чашки с каждым днем. Стоят у стенки два сосуда — Один с водой, другой — с углем. Они необходимы оба Для равновесия, должно быть. Мой дядя продолжает бриться, Он бой ведет за красоту, Упруг и нервен правый бицепс, И стонет бритва на лету. Жесток волосяной покров, И гнется бровь, и льется кровь. Но, наконец, пора настала, Закат поджег кирпичный цоколь, И дядя заглянул устало В свое красивое лицо. Мой дядя бритву отложил — Он победил, затем и жил.

Слепые щупали павлина. Слепые радовались птице — Изгибам линий, клюву, мясу, И только перья, только перья Великолепные павлиньи Им ни о чем не говорили. Слепые радовались мясу, Рябые лица стали сразу Сиять, как у павлина перья. Павлин

по птичьему двору Гулял, и ел, и цвел обильно. Его собратья по перу, Сказать по правде, не любили. Они считали, что безвкусен, Что он позорит облик птичий… Презрительно глядели гуси В своем фаянсовом величьи, А он съедобен был и прост, Он ни шутом, ни фатом не был, Он был из мяса, только хвост Соперничал с вечерним небом. В пернатом небе звезды стихли, И он, бессмысленно робея, На импозантные затылки Женоподобных голубей Смотрел, и думал об одном, Не сложно думал и не длинно: — Неужто лишь слепым дано Увидеть красоту павлина.

III

Как мелодична моря поступь, Как элегичен моря вой. И птичья мелочь роет воздух, И над несладкою халвой Обрывов — пакостные мухи Жужжат и гадить норовят. И пушки с пристани палят, И кораблю пристать велят, И пристает корабль послушно, И капитан лицо и уши Умывши, на берег сошел, И вслед за ним его команда, И запах пагубный помады Стирает волю в порошок. Приморские походки женщин Укачивают моряков. Смех женщин так похож на жемчуг — Нырнул за ним и был таков. На берегу моряк закован В кольчугу частых обручений. Он в море, чистом и огромном, Не ведает земных забот: Он испражняется за борт, И на заду его укромном Играет отраженье вод. Он жить готов, он петь готов, И каждый день потехи для Он убивает трех китов, На коих держится земля. По морю плавают медузы, Слесарничают крабы в скалах, И улыбаются дельфины, Подмигивая маякам. И капля в море — капля в море, И судно в море — капля в море, И море в мире — капля в море, А море в море — океан. Мы верим парусам, торчащим Средь ругани, труда и пенья, Но если море — это чаша, То чаша, полная терпенья. О, мы горды, у нас характер, И нам плевать на моря гул, А море собирает факты, И топит нас на берегу.

«Лягушка по морю плыла…»

Лягушка по морю плыла, Она в отчаяньи была. А чайки квакали над ней, А крабы замерли на дне. Лягушка вспоминала, мучаясь, Родной реки родную грязь, А рядом плыли по-лягушачьи Мальчишки, весело смеясь. Ей виделись ее сородичи, Кувшинки, над водой лоза, И закрывала она с горечью Свои соленые глаза. А это море так опасно, В нем только даль, в нем только стынь. И так убийственно прекрасна Его просоленная синь.

«Тяжелая земля спала на трех китах…»

Тяжелая земля спала на трех китах, И высоко, посередине ночи Страдал комар, да безутешно так, Как будто сам не знал, чего он хочет. Тумана сгусток, ящерицы бред, Страдал комар, слоняясь по долине. Так, может быть, страдает в ноябре Случайный запах высохшей полыни. Приснившееся Богу существо, Живущее на свете без причины, С рожденья ощутившее кончину, Страдание он сделал ремеслом. Не знал, не ждал, не верил, не любил, Лишенный крови, родины, заботы, Для одиночества ничтожным слишком был, И слишком легковесным для свободы. Страдал комар над миром теплых тел, И бесконечно малого хотел.

«Он руки на груди сложил…»

Н. Л.

Он руки на груди сложил, Под головой кизяк. Стучались долгие дожди В иссякшие глаза. Потом ушли, устав кропить Глухую немоту, И воробей слетел попить Из лужицы во рту. Он воду пил, как из ведра, Спокойный воробей, Чирикнул «жив,» и клюв задрал, И ускакал себе. А тот был виден далеко, Был, как младенец, бел, С обсохшим птичьим молоком На голубой губе.