Чтение онлайн

Сайрус, озабоченно морщась, выслушал его тираду и закивал.

— Ну да, Рапети, я и забыл, что ваш брат не любит… — пробормотал он по-английски. Обежал взглядом двор, чуточку поразмыслил и ткнул на штабель толстенных бревен возле изгороди: — Там…

Следом за Гривсом-старшим маори двинулись через изрытый, занавоженный двор. Старый колонист и вождь уселись на край нижнего бревна, бывшего когда-то основанием могучей корабельной сосны — великанши каури. Воины, не выпуская ружей, примостились на корточках напротив них. Вождь заговорил, а Генри оторвался от щели и вытянул затекшие ноги. Он был разочарован: теперь ничего не услышишь. А любопытство грызло. Что могло привести на мирную ферму вождя

воинственных ваикато, о которых пастухи говорят не иначе как с ненавистью и страхом? Какие такие секреты могли быть с ними у отца? Ничего в голову не шло. Оставалось просто наблюдать.

Тем временем разговор на бревнах становился все оживленней. От невозмутимости вождя не осталось и следа: он то и дело вскакивал, широко жестикулировал и горячился. Отговорив, он преспокойно усаживался на ствол каури и внимательно слушал ответы отца. Потом опять начинал что-то доказывать. Однажды он даже вырвал из рук воина ружье и потряс им над головой. Генри не мог видеть, участвуют ли в беседе остальные маори — они сидели к нему спиной, но по тому, как возбужденно они дергались и привставали с корточек, можно было судить, что тема волнует их не на шутку. Только однажды наступила пауза: следом за Сайрусом Гривсом гости зашли в свинарник и пробыли там с четверть часа. Затем вернулись и продолжили разговор.

Генри откровенно заскучал. Ноги покалывало, ныла спина. Подложив ладони под затылок, он вытянулся на циновке, зажмурился и попытался еще поразмыслить хорошенько над увиденным. А когда открыл глаза, щель над ним была уже не белой, а светло-синей. Необычные гости ушли, не видно было во дворе и отца. Генри хмуро побрел к чердачному люку.

«Скажу, что лазил по горам, — решил он. — Пусть побурчит. Не привыкать…»

С тем и вошел в дом.

Не в пример сыну, старый Гривс вставал с петухами. Проснувшись, Генри нашел на столе в гостиной клочок бумаги с каракулями отца: «На весь день уехал вешать шерсть. Хозяйствуй. Не забудь дать корму свиньям».

Пожав плечами, Генри скомкал записку и побежал к колодцу. Разделся догола и долго, с наслаждением плескался в старой бочке, на три четверти заполненной остывшей за ночь водой. Небрежно вытерся рубашкой, бросил ее на изгородь и пошел в дом на поиски съестного. Завтрак получился отличный: кус копченой свинины, пресная лепешка и кружка холодного чая с молоком.

Покончив с едой, Генри не медля взялся за исполнение отцовского наказа. Раз уж это было неизбежно, стоило поскорее сбросить с себя малоприятное бремя, чтобы потом со спокойной душой распорядиться оставшимся днем.

Хлопоты по хозяйству отняли у него немного времени. Поскольку в записке, кроме указания о свиньях, ничего другого не было, Генри ограничился тем, что приготовил месиво и налил воды в колоду. Пополнив бочку несколькими ведрами, он счел свою миссию исчерпанной. Возможно, во дворе нашлись бы еще и другие, важные, с точки зрения отца, дела, но размышлять на этот счет Генри не стал. Достаточно было и того, что он сделал.

Сегодня Генри твердо решил вырваться в горы. Раньше никак не удавалось: отец непременно придумывал ему работу. За неделю Генри, в сущности, носу не показывал с фермы — только однажды выбрался на пастбище. А ведь совсем рядом, милях в трех, громоздились заманчивые зеленые хребты, за которыми… Вот именно — что там, за ними? Воображение Генри работало все эти дни так усердно, что терпеть дольше стало невмоготу.

Сборы в дорогу были короткими. Сунув ноги в башмаки и набросив на плечи долгополую отцовскую куртку с множеством прекрасных, почти целых карманов, молодой Гривс исследовал

кладовку. Там он обнаружил все, что искал: большой складной нож с рукояткой из бычьего рога и моток веревки. Оставалось взять несколько лепешек и спички. Было бы совсем здорово, если бы отец забыл запереть окованный медными пластинами ящик, где хранились ружья, патроны и порох. Но старый Гривс редко что забывал. Потрогав увесистый замок, Генри вздохнул, запер дом на засов и, шаркая башмаками по гравию, зашагал на северо-восток. Заблудиться он не боялся. От пастуха-маорийца Етики он знал, что где-то внизу у ручья есть тропа. По ней работники отца раз в лунный месяц ходят через горы в каингу — деревню родного племени.

День обещал быть знойным. Трех часов не прошло, как встало солнце, а роса уже исчезла и трава была как сено. Спускаясь с холма, багряного от гроздьев цветущего новозеландского льна, Генри клял себя за отцовский балахон: карманы карманами, а в жару куда умнее было бы взять мешок.

Но не тащиться же снова в гору…

У подножия посевы кончались, началась роща. Огромные, как пальма, папоротники, сомкнув разлапистые зонты, прикрыли тропу надежной крышей, которую лишь кое-где пробивали плоские столбики солнечных лучей. Роща еще хранила влажную свежесть утра, и Генри, с облегчением вздохнув, умерил шаг. Как ни торопился он выйти к ручью, не глазеть на окружающий его странный зеленый мир он не мог. Он не мог не дивиться на обросшие древними лишайниками деревья с пластинами вместо хвои, на широколистые гиганты, скрученные связками скользких лиан, на выступающие из земли узловатые корни, напоминавшие напрягшиеся великаньи жилы, на тонконогие пальмы — султанские опахала, на непроходимые и бесконечно разнообразные кусты, на белесые плети ползучих, угнездившихся в ветвях растений…

Генри то и дело сбивался с тропы, хитро петлявшей в новозеландском лесу. Само ее существование здесь казалось непонятным и вздорным: не верилось, что кто-то когда-то осмелился пропороть ею этот зеленый, буйно расцветший лес.

Только через четверть часа Генри выбрался из столпотворения стволов, лиан и кустарников. И, оглянувшись, понял, что позади остались не зловещие дебри, а всего лишь обыкновенная рощица, какую встречаешь в Новой Зеландии чуть не на каждом шагу.

Теперь он стоял на опушке, ручей шелестел камешками ярдах в десяти, а дальше, на целую милю окрест, стлалась заросшая мохнатым кустарником долина. С трех сторон ее обступали горбатые горы. Генри прошелся немного вдоль ручья, но откуда-то сбоку снова услужливо выползла тропа — на этот раз вполне приличная, утоптанная тропа, не чета прежней.

Стянув с себя постылый балахон, Генри закинул его на плечо и бодро запылил башмаками, держа курс на серо-зеленые нагромождения скал.

… Окаменев, они молча пялились друг на друга из-за обломка скалы. Тот, у кого было два глаза, чувствовал: еще мгновенье — и трепещущее сердце оторвется, подпрыгнет и застрянет в пересохшем горле.

Переживал ли так второй — тот у кого было три глаза? Вряд ли. Загадочное спокойствие светилось в его неподвижном взгляде, и длинный рот, кончающийся в складках шеи, казалось, готов был раздвинуться еще шире в демонической усмешке.

Но вот трехглазый шевельнул пятерней камешек, презрительно тряхнул петушиным гребнем и, волоча хвост, нехотя втиснул свое шершавое, отливающее маслянистой желтизной тело в расселину.

Генри перевел дух. Если б смог, он отвернулся бы от самого себя. Никогда не считал себя Генри трусом. Никогда. Теперь знает точно: он заурядный трус.

Большая ящерица… Пусть даже очень большая ящерица. Допустим, кошмарная — три глаза, гребень. Но помирать от страха оттого, что встретил ящерицу не с ладонь, а с целую руку…