Чтение онлайн

Как жестоко, что они избрали Ланнона, чтобы лишить его Танит. Он жалел теперь, что не рассказал Ланнону обо всем. Если бы тот знал, он защитил бы его любовь, Хай был уверен в этом. Сначала он возненавидел Ланнона, потому что тот, и не кто иной, назвал имя жертвы. Потом разум победил. Он понял, что Ланнон действовал из благих побуждений. Он ничего не знал об отношениях Хая и Танит. Знал только, что нация в страшной опасности и нужен ценный вестник. Танит в таком случае – естественный выбор, неохотно признавал Хай. Он поступил бы так же.

Он

больше не испытывал ненависти к Ланнону, но он возненавидел тех, кто подталкивал его к этому. Богов, безжалостных богов.

Над озером в великолепии золота и пурпура встал великий Баал, на горизонте зарозовели утесы и башни Опета.

По привычке Хай встал, расставил руки в знаке солнца и открыл рот, чтобы запеть хвалу Баалу.

И вдруг затрясся от гнева. Гнев вздымался в его душе, ненависть обжигала, в погребальном костре гибла его вера.

– Будь проклят! – закричал он. – Чего еще ты хочешь от меня, пожиратель плоти? Долго ли мне еще быть твоей игрушкой? – Сжав кулаки, он погрозил ими восходящему солнцу, лицо его исказилось, на спутанную бороду хлынули слезы. Он пошел к озеру. – Когда же ты насытишься, убийца? Сколько еще невинных погибнет, прежде чем ты утолишь свою чудовищную жажду крови? – Он опустился на влажный песок, и волна плеснула на него. – Я отвергаю тебя! – кричал он. – И тебя, и твою кровожадную подругу. Ничего больше не хочу от вас, я вас ненавижу. Слышите? Я вас ненавижу!

Он замолк и склонил голову. Вокруг журчала вода. Немного погодя жрец зачерпнул из озера и вымыл лицо. Потом встал и пошел к хижине. Им владело чувство освобождения, то спокойствие, какое следует за бесповоротным решением. Он больше не жрец.

Он съел кусок копченой рыбы, выпил чашу озерной воды и снова начал работу над свитком.

Снова он писал о Танит, стараясь припомнить звуки ее голоса, каждую улыбку и хмурое выражение лица, то, как она смеялась и как держала голову, точно хотел в своих словах дать ей бессмертие, точно знаки, вырезанные в неистребимом золоте, могли дать ей жизнь на следующую тысячу лет.

В какой-то миг он поднял голову от свитка и увидел, что день догорает и длинные тени пальм расчертили берег, делая его похожим на полосатую тигриную шкуру. И снова склонился над золотым листом и продолжил работу.

Снаружи зашуршал песок под чьими-то ногами, темная тень загородила свет.

Хай поднял голову. В двери стоял Ланнон Хиканус.

– Ты нужен мне, – сказал он.

Хай не ответил. Он сидел над свитком и, моргая, смотрел на Ланнона.

– На этом острове ты пообещал, что никогда не покинешь меня, – негромко продолжал Ланнон. – Помнишь?

Хай смотрел на него. Видел глубокие борозды заботы и страдания, ввалившиеся глаза в темных кругах на изможденном лице. Землистую кожу и старческое серебро в бороде и на висках. Полузалеченные и свежие раны, кровоточащие сквозь повязки. Он видел человека, доведенного до предела усталостью и отчаянием, в чьем горле стоял горький вкус поражения.

– Да, – сказал Хай, –

помню.

Он встал и подошел к Ланнону.

Они вернулись в Опет рано утром. Всю ночь они просидели у костра в хижине Хая и проговорили.

Ланнон рассказал о ходе кампании и состоянии нации. О каждой битве, о каждой уловке врага.

– Я очень рассчитывал на боевых слонов. И зря. Мы потеряли их в первой же стычке. В них бросали копья, смоченные ядом, взятым у бесчисленных пчел. Я узнал у пленника, что они выкуривали сотни ульев и тщательно выдавливали яд у каждой пчелы. Боль сводила раненых слонов с ума. Они бросались на наши рубежи, и нам приходилось убивать их. К тому же там появились хорошо обученные атлеты – они, точно заправские акробаты, вскакивали на спину слонам, подброшенные товарищами, убивали погонщиков, а потом ударяли зверя в основание шеи.

– Это моя вина, – сказал Хай. – Я рассказал ему о такой тактике. Ее применяли римляне против слонов Ганнибала. Он не забыл ни слова из того, чему я его учил.

Ланнон продолжал рассказывать о победоносных сражениях, истощавших силы Опета, об отступлении перед черными ордами, о растущем отчаянии в легионах, о дезертирстве и мятежах, о гибели большей части флота и перекрытом канале.

– Сколько кораблей осталось?

– Девять галер, – ответил Ланнон, – и много рыбачьих лодок.

– Достаточно, чтобы перевезти всех на южный берег озера?

– Нет. – Ланнон покачал головой. – Недостаточно.

Они говорили всю ночь, и в темные предрассветные часы Ланнон задал вопрос, который весь вечер вертелся у него на языке. Он знал, что Хай ждет этого.

– Почему ты покинул меня, Хай? – негромко спросил Ланнон. Если Хай верит, что тот ничего не знал о его отношениях с ведьмой, если считает, что выбор жертвы был случаен, Ланнон должен изображать неведение.

Хай задумался, и костер снизу осветил его лицо, оставив глаза в темных ямах.

– Ты не знаешь? – спросил он, внимательно глядя на Ланнона.

– Знаю только, что ты выкрикнул имя ведьмы и исчез.

Хай продолжал рассматривать лицо Ланнона в свете костра, ища следов вины, признаков обмана. Их не было. Лицо Ланнона оставалось усталым и напряженным, но бледно-голубые глаза смотрели открыто и пристально.

– В чем дело, Хай? – настаивал он. – Я все время над этим размышляю. Что погнало тебя из храма?

– Танит. Я любил ее, – сказал Хай, и выражение лица Ланнона изменилось. Он долгие секунды смотрел на Хая, пораженный, пришедший в ужас.

– О мой друг, что я тебе сделал? Я не знал, Хай, не знал.

Хай отвел взгляд и вздохнул.

– Я тебе верю, – сказал он.

– Моли Баала простить меня, Хай, – прошептал Ланнон и сжал плечо Хая, – за то, что я причинил тебе горе.

– Нет, Ланнон, – ответил Хай. – Я никогда больше не буду молиться. Я утратил свою любовь и отрекся от богов. У меня ничего не осталось.