Чтение онлайн

За окном творилось что-то жуткое. Птицы хлопали крыльями, выл ветер, и в этих звуках можно было различить голоса. Птицы говорили с кем-то, и кто-то огромный им отвечал.

Сколько времени прошло, Лиза не знала. Старик больше не появлялся; девочки сидели не двигаясь на полу. Соня дремала, а птенец, освободившись от повязки, подошел к Лизе.

Он смотрел на нее маленькими печальными глазками, точно о чем-то просил.

Где-то вдалеке послышался гудок электрички, на которой должна была вернуться мама.

«Что, если не было никакого человека, а я просто уснула? Может быть, этот дом навевает

дурные сны?»

Лиза заметила на крыле птенца несколько красных пятен.

Та-а-ак, значит, все же не приснилось. И черная маслянистая земля на полу.

Точно не сон.

Девочка осторожно подошла к окну и выглянула во двор.

Темнело.

Человек стоял там, под яблоней, согнувшись, распахнув черный мерзкий рот.

Он ждал.

Ждал, когда вернется мама, чтобы напасть на нее. Ждал, когда девочки откроют дверь, чтобы помочь маме, и тогда он войдет и возьмет то, что хочет.

Он мог ждать вечно.

Он здесь ХОЗЯИН.

Что-то коснулось Лизиной ноги. Птенец осторожно пощипывал ее. Он смотрел печальными умными глазами.

И Лиза все поняла.

Она опустилась на колени и протянула руку – птенец уселся на ладони.

Девочка открыла окно – человек вышел из тени и стал осторожно приближаться.

Птенец вжал голову в плечики и задрожал, а Лиза через открытое окно протянула его всему этому.

Черной земле, деревьям, холодному небу.

Птенец закричал, и девочка, не выдержав, отпустила его.

Желтый комок полетел вниз, но упасть не успел. С нечеловеческой скоростью старик подскочил к нему, схватил на лету и отправил в рот.

Птицы разом закричали. Еще сильнее захлопали крыльями. Словно весь мир вокруг аплодировал, а человек жевал под эти аплодисменты, и желтые ошметки у него на губах перемешались с красным.

Ветер стих. Птицы собрались в клин, чтобы улететь далеко-далеко. До следующего года.

Человек стоял и смотрел на Лизу, и впервые она поняла, что он ее заметил. И само это внимание было неприятно.

Это существо.

Оно думало о ней, и Лиза физически чувствовала, как ворочаются его мысли, огромные, древние и жуткие.

Девочка закрыла глаза, а когда открыла – никого уже не было.

– Лиза-а-а! А где птенчик? – подала голос Соня.

– Он улетел, Сонь. На юг. Давай чай пить, скоро мама придет.

Они сидели в сгущающихся сумерках в старом деревянном доме, а мамы все не было.

– Глаз ее не видно. Верх лица скрыла огромная черная шляпа, украшенная куриными перьями да сорными цветами. Во

дворе при свете дня Оля до смешного походила на ведьму. В этой своей шляпе, в грязном темном платье под горло.

Она и теперь похожа. Только мне уже не смешно.

Долго сижу на холодном полу. О мертвых и не думаю даже. Под крышей сарая висит крюк, на нем грязно-белая кроличья лапка.

– Теперь вспоминай кого-нибудь мертвого.

– Нету у меня никого.

– Вспоминай!

– Да нет у меня никого такого… – повторяю я, а самому становится даже немного стыдно.

– Что? Совсем?

– Собака была… Фрэд. Он уже ста…

– Собака! – Оля громко втягивает воздух, поднимается и начинает ходить туда-сюда. Одно перо со шляпы медленно падает на пол, на чучело, что мы смастерили. – Собака!

– Да что это за игра такая? – говорю я.

Мне холодно без рубашки и неловко быть с Олей наедине, полуголому, в темном сарае. В который уже раз кляну себя за то, что согласился на это.

Моя рубашка лежит на полу. К рукавам ее прилажены перчатки. Ниже – грязные спортивные штаны. Не хватает только головы.

– Я же говорила. Называется «Человечек». Ее бабка моя придумала…

Играть больше не хочется, но я молчу.

Оля копается в ржавых бочках у дальней стены. Достает что-то, хмыкает, бросает обратно. Потом вытягивает длинную светлую ленту.

Подходит ближе, и я вижу, что в руках у нее бинт. Грязный, в темных пятнах. Оля вкладывает его в рубашку так, что кусок торчит из воротника, вроде как позвоночник из обрубленной шеи.

– Это из Желтого дома, – говорит она.

Становится еще холоднее и гаже, будто слизняк ползет по спине.

Желтый дом – это заброшенная больница на въезде в деревню. Ее здесь почти отовсюду видно. Стены желтые, как старые кости, все в трещинах. Внутри все заросло травой и деревьями. Они шевелятся и выглядывают из разбитых окон.

– Ничего себе! – восклицаю я, а у самого во рту пересохло. Больница часто снится мне в кошмарах.

– Бабка там работала. Говорит, это в войну началось. Они сперва просто между собой сплетались, как змеи, а потом стали выбираться из подвала. По коридорам ходить.

– Кто? – не понимаю я.

– Да Человечки же! – она показывает на фигуру у наших ног. – Они и сейчас там бродят, ты разве не знаешь? Бабка говорила, что это все из-за тоски. Что это она зовет их. Дает им силы ходить, она… – Оля на миг замолкает. Разглядывает свои туфли, а потом машет рукой. – Эх, жаль, что у тебя никто не умер. Теперь все самой делать… Ладно, ты хоть голову найди…