Псих
Шрифт:
Воздух тоже казался иным. В нем неуловимо чувствовались ароматы цветов. В коридоре на каждом этаже стояли специальные увлажнители, в которые добавляли ароматические масла.
Начальство создало для себя нормальные условия существования. Суки, что ещё сказать.
Мы поднялись на второй этаж. Зубов почти сразу свернул в узкий коридор с несколькими дверями. Возле последней остановился, обернулся ко мне и молча ткнул пальцем в скамейку у стены. Сядь, мол, не мельтеши. Сам постучал в дверь, дождался приглушённого «Заходите» и скрылся внутри.
Я опустился на лавочку, обтянутую дермантином,
Сказать честно, я и раньше не пользовался любовью со стороны церберов. Они никак не могли определиться, кто же такой Виктор Рубин. Реальный псих или в конец обнаглевший тип, который позволяет себе класть большой болт на персонал Инкубатора. Не то чтобы я хамил или нарывался. Просто игнорил воспитателей и не старался им угодить. А это в реалиях интерната уже вызов. Теперь, после случившегося со Штыком, церберы будто решили для себя — он конченый, его надо гасить.
Пожалуй, Гнус был прав. Что-то мне подсказывает, с сегодняшнего дня жизнь станет совсем невыносимой. А если к этому добавить Бурого и его дружков, так вообще тушите свет. Фишка в том, что эти уроды не будут доставать меня в открытую. Они поступят иначе. Удар прилетит исподтишка, в тот момент, когда я точно не буду этого ждать. Думаю, сразу по голове. Так, чтобы наверняка. Бурый боится меня до уссачки, а значит, сделает все, чтобы причина его страха исчезла.
Из-за деревянной двери кабинета раздался приглушенный бубнеж. Слов было не разобрать, улавливался только тон разговора. Цербер что-то «гавкал», коротко, отрывисто, как в армии. Директор отвечал изредка, тихо, будто у него вообще нет желания вести беседы. Мне показалось, Зубов пытается в чем-то его убедить.
От нечего делать принялся вертеть головой, рассматривая обстановку. Ничего интересного не обнаружил. В коридоре кроме нескольких дверей не было ни черта. В самом конце — окно. Через него виднелась часть плаца и главные ворота Инкубатора. За воротами — асфальтированная дорога, дальше — кустарник и лес.
Бубнеж за дверью резко прекратился. Наступила тишина. Видимо, директор о чем-то размышлял.
В мыслях тоже наблюдался полный штиль. Голос молчал с того момента, как я покинул карцер. То ли он решил не разговаривать со мной, идиотом. Потому как, судя по некоторым фразам, именно так меня и видел. То ли просто затаился.
Вот и славно. Хоть какая-то передышка.
Может, тварь во мне тоже понимает— происходит что-то важное. Наблюдает, смотрит, прислушивается.
Дверь кабинета распахнулась. Зубов вышел, бросил в мою сторону короткий, мрачный взгляд и указал на дверь.
— Заходи. Запомни, Рубин, молчи, пока не спросят. Отвечай только по существу. Понял?
Я кивнул. Понимаю, чего уж. Не дурак. Впрочем, если вспомнить события минувшей ночи, утверждение насчет дурака сомнительное.
Прежде встречаться с директором лично мне не приходилось. Он до бесед с воспитанниками никогда не снисходил. Обычно мы видели его на торжественных мероприятиях, иногда во дворе Инкубатора. А тут — такой поворот. Очевидно случившееся со Штыком администрация
Кабинет выглядел более чем прилично. В принципе, ожидаемо. Это мы, отбитые на всю голову придурки, жрем гнилую капусту, кашу на воде, прошлогоднюю картошку и котлеты из переработанных мясных полуфабрикатов. Спим на застиранном белье такого вида, будто в нем кого-то похоронили, потом откопали и вручили нам. У персонала условия жизни в Инкубаторе совсем другие.
Стены помещения украшали тёмно-коричневые обои со светлыми разводами. Возле окна стоял полированный стол. Напротив него — два тяжёлых кресла для посетителей. У стены — сейф. Над сейфом — портрет Президента Конфедерации.
Я бросил взгляд на этот портрет и еле сдержал ухмылку. Какой же он все-таки придурок. Из бывших поп-идолов. Волосы прилизанные, нос переделанный несколько раз, губы подозрительно пухлые. Вишенка на торте — натянутая, фальшивая улыбка, которую мы наблюдаем последние пять лет. Хотя, может он, бедолага потому и скалится, как дурачок. Бесконечные подтяжки лица это тебе не поссать сходить.
Назначение президента я вообще никогда не понимал. На кой черт нужен этот клоун, если реальная власть находится в руках Совета старейших? Наверное, основная его функция — появляться на всяких международных встречах и кивать башкой. Один черт он ничего не решает.
На подоконнике заметил полудохлую герань в горшке. Этот чахлый цветок смотрелся в кабинете директора так же чуждо, как и я.
Вблизи руководитель нашего зоопарка выглядел точь-в точь как и на расстоянии. Мужик лет пятидесяти. Аккуратный, в костюме без единой складки. Волосы зачёсаны назад, седина в висках. Про такую говорят — благородная. Очки в тонкой оправе, глаза за стёклами — спокойные, без огонька. Если бы не дорогущий костюм — сошёл бы за учителя математики в провинциальной школе. Из тех, что говорят вполголоса и никогда никого не бьют указкой.
Дымка вокруг директора имелась, но какая-то… никакая что ли. Ни ярости, ни страха, ни усталости. Ровное, тускло-серое марево. Похожее на то, что видел у Гнуса, когда он равнодушно елозил граблями по асфальту. Только у Гнуса это была лень, а у директора — что-то другое. Пустота, безразличие, контроль. Но при этом, в его взгляде я заметил настороженность. Руководитель Инкубатора смотрел на меня как на зверя, уровень опасности которого только предстоит определить. Похоже, мужик отлично умеет прятать эмоции. Ему явно интересно, но в ауре это не отражается. Любопытно.
— Виктор Рубин, — начал он спокойно, без вопросительной интонации, будто решил сообщить мне же мою фамилию. — Проходи, садись. Меня зовут Дариус Эрик Робертович. Думаю, ты в курсе.
Я опустился в кресло напротив. Стяжка резала кожу, но снимать её никто не торопился. Значит, разговор пока совсем не дружеский.
— Иван Сергеевич доложил мне вкратце о досадном недоразумении, — Директор пододвинул к себе тонкую папку, открыл её на первой странице. Даже не смотрел в бумаги — просто держал руку на них. — Хочу услышать твою версию. Только, Виктор, давай без сказок. Мы оба взрослые люди.