ПрозаК
Шрифт:
Человек-Праздник с удовольствием выпрямился во весь свой двухсаженный рост, ударил в кстати оказавшийся под рукой бубен и выдернул из гальки ногу, обутую в тяжёлый башмак из бесовой шкуры.
Лавина ударила Утопленика по коленям, сбила с ног и поволокла вниз, съев половину пройденного им пути. Выворотень расхохотался так, что несколько каменных ручейков устремились вслед за первым, и причёл:
— Ловил карася, а поймал лосося, тропил лису, да загарпунил колбасу — и всем хороша колбаса, но только нет у неё лица — руки-ноги-два яйца, сама в соплях, голова в репьях, жопа в клеточку — всем взяла, а что она и к чему — нельзя узнать, нечем ей сказать, и почему, раз такие дела, не проковырять бы ей рот щепочкой? Ну, пожалуй к столу, нальём да накатим, пучком… — тут он замолчал, поскольку заметил, что Утопленник, по видимости, не заметил его. Он просто пёр и пёр вверх, глядя куда-то
Когда в следующий раз Утопленник ровно с тем же выражением лица поравнялся с Выворотнем, тому пришлось признать, что и музыка, исполняемая на свирели, бубне и гудке, не возымела нужного эффекта. Тогда он отбросил инструменты, взял Утопленника двумя руками за нижнюю челюсть и остановил.
— Ну, отвечай, конь в пальто, тырсишься куда — а не то! — грозно потребовал он, приподнимая добычу на вершок над землёй.
Утопленник, наконец, заметил его. Будучи поставлен на ноги, он кое-как собрал глаза в кучу на собеседнике и сказал, как будто камнем стукнули о камень:
— Ак-со-лоту… — он сделал паузу, как будто за один раз нельзя продумать всю речь, и продолжил — Весть…
— Понятно тогда, почему налегке, — сказал на это Человек-Праздник, — но вот что у тебя в кулаке?
И, вздёрнув дуболома верхней парой рук, попытался разжать кулак нижними, но тот никак не поддавался.
— Пусти, — прохрипел Утопленник, шея которого медленно вытягивалась. — Покажу…
Человек-Праздник отпустил его и, раскрыв рот, уставился на медленно поднимающийся кулак.
Судя по всему, его подняло высоко вверх, ударило о скалы и проволокло вниз по осыпи довольно далеко от упавшего дерева, и это было самое скверное, потому что проломленная лицевая кость, раздробленные хрящи гортани и перебитый хребет останутся тут, с этим телом, если только удасться доползти до корней, а вот если нет, то он сам тут останется вместе с ними. Дерево было так далеко, что всё вокруг окутала багровая тьма, тело, или то что от него осталось, превратилось в бескостный студень, а Человек-Праздник не мог и двух слов сложить в бедной своей голове. Сперва он просто валялся, левым глазом глядя на уходящую за горизонт гальку, а правым — как в кровавой толще неба нарезают круги два канюка. Затем он немного пошевелился и руками кое-как развернул остатки головы таким образом, чтобы видеть дерево. Было очень неприятно думать, но он довольно скоро нашел в ложе осыпи русла двух каменных струй, сейчас неподвижных, ведущих прямо от него прямо к нему, те дорожки, по которым камням плылось легче всего, каналы пустоты. Тогда он перехватил голову нижними руками, а верхние закинул вверх и схватился за эти нити. Пальцы свободно гнулись во все стороны, но он скрутил из них некое подобие узлов и стал подтягиваться. Ниже пояса он то ли умер, то ли отсутствовал вовсе. Скоро исчезла и середина, а вместе с ней и средние руки, а потом и верхние стали мерцать, то появляясь, то исчезая, но уже тьма потихоньку собралась багровыми сгустками, пространство очистилось и в него вплыли тонкие кончики корней, и вместе с ними боль. Оглушительно сипя, он подтянулся еще три раза, провалился и выпал на вершине лысого холма, в корни старого цеповника, в пяти шагах от Большого Дурня.
Злоба клокотала в его утробе, как дурные газы, и выстреливала в разные стороны длинными остриями боли. Он был последним Выворотнем, последним Человеком-Праздником, и его едва не состоявшееся убийство равно уничтожению целого вида. Это преступление должно быть оплачено полностью, и к тому же весть — он должен услышать весть. Коли ради этой вести мертвецы ходят, а целые таксономические единицы ставятся под угрозу исчезновения. Он повернулся в сторону Города.
Сейчас он был невысок, жилист и резок. Не очень силён и совсем некрасив, но зато его было три в силу некоторых особенностей цеповного дерева, а именно трёхстержнёвости. Очень кстати.
Он косолапо перебежали пустое вытоптанное пространство и шуганули экипаж Большого Дурня, с криками ужаса кинувшийся кто куда. Он залез на груду камня, привстал на цыпочки и выбрал цель — макушку крытого сланцем терема в глубине за верхушкой дерева, стеной, рекой и ещё стеной. Тем временем он вкатили в ковш угловатую глыбину и встали с деревянными молотками наготове, хотя на таком расстоянии от цеповника ноги уже подкашивались и в глазах всё колыхалось. Несколькими ударами выставлен прицел, наклон стопора, он упал, уронив один молоток, он неловко подбежал на ватных ногах, подхватил под локоть, он поднялся, он прищуривается, встав
С одного выстрела! Выворотню кажется, что он может всё, и не так уж безосновательно. На нём зелёная куртка тонкой замши, какой в этих краях и не видели, зелёные же сапоги, высокий колпак с изумрудами, смуглое острое лицо и почему-то всего две руки. Это неудобно, но он же не есть сюда пришёл, тем более что по всем ощущениям кишечного тракта у него тоже нет.
Терем трёхстенный. Вместо четвёртой стены стоит высокий каменный стул, на стуле сидит Аксолотль. Он очень плох. Специальный человек приставлен следить за целостностью его тела, и едва успевает открошится кусочек и упасть на мощёную площадь, как он подхватывает его и прилаживает на место при помощи трёхнедельного рыбьего клея, и этот человек не знает покоя. Другой человек следит за движениями рта Царя-Скомороха и перетолмачивает издаваемые им шелест и поскрипывания на понятный язык, чтобы потом тридцать три толмача перевели царские слова для всех людей, стоящих на стенах.
Как раз когда Человек-Праздник зелёной пружиной выскочил из корней Царь-Древа, стражники ухватили его за ветви и ствол и с гиканьем развернули кроной от терема, чтобы не застила свет, так что Выворотень, силой законов сил, описал круг и предстал перед Аксолотлем как актёр, выехавший на середину сцены на поворотном круге. Это было наруку — он просто появился из-за правого края царского поля зрения, занял центр и начал:
— Муж многомудрый, к тебе я спешил невзирая. На трудности торил дорогу сквозь чащи и хляби и сушь. Многие я по пути. Препоны преоборол, ведомый яростью мухи, коия. Мужем стократ будучи согнана с тела. Снова и снова бросается в битву, жало наставя, Пусть! Не о том я хотел рассказать, не то. Тебе я думал поведать! Видишь ли ты, храбросильный, колькие мнози враги обступили. Скромное наше жилище? Алчностью полны сердца и злобой утробы кипят — надобно дать им урок, да довольно суровый, чтобы вовсе забыли они на чужое роток разевать. Вот как кота мы, коль алчно домашний любимец возжаждет пищи хозяйской вкусить и лезет нахально на стол, учим изрядно дланию, кактусом тычем под хвост — так и ты ныне можешь. Распрям конец положить, наказав непослушных. Гляди:
И, развернувшись, взмахнул он рукой в сторону озера. Мгновения не происходило ничего. Затем вода вспыхнула у самых берегов, с треском отхлынула на глубину, зачёркивая по пути чёрные аксолотлевы корабли, полосатые буи, сторожевую сеть, и обрушилась на плавучую стену. Страшный крик поднялся в обоих лагерях, озеро бурлило, пытаясь переварить огонь, и дерево, и бьющиеся тела, и со свистом вливались в него воды рек, как раскалённые клинки входят в мокрую шкуру, а чуть погодя клубы белого дыма скрыли третью часть небес и к берегам в тишине важно поплыли раздутые парные люди и рыбы.
— И се: вот что принёс я тебе, справедливою жаждою сердца ведом! — торжествующе выкрикнул Выворотень. — Шёл я от самого моря, собрав по пути весь ужасающий зной пустынь, гор смертоносную горечь и жаркую силу лесов. Всё повергаю к подножью! Престола сего! Возьми же — вот я даю тебе руку, — Человек-Праздник изящно и в то же время величественно выбросил к трону сжатый кулак. — Дай мне твою и каждый получит. Своё.
Аксолотль не шевельнулся. Маленькие, круглые глазки его уставились, не моргая, в облака дыма и пара, сносимые ветром от озера к северо-востоку, к Салаирскому Кряжу. Выворотень молчал, выставив вперёд кулак, как ребёнок, поймавший редкостного жука и прибежавший с ним к отцу, а тот, оказывается, помер, ну а Царь-Скоморох просто молчал. Наконец, когда воздух слегка очистился, губы его дрогнули и он сам, без помощи толмача, произнёс, роняя из уголков рта каменную крошку:
— Хороший дар — не то, что даришь. Дар — это чувства и мысли, а что ты мне принёс, поганый, хромой, шелудивый ты пёс? Что там у тебя в кулачке? Есть ли там Этика? Есть ли Мораль? Говна пирога! Сплошь вытребеньки, пустые балясы, стрёкот, звон, бурчанье нечистых кишок. — воздух с сипением вышел у него из груди и снова вошёл. — Не очень-то я хорошо тут отметился, коли на смертное ложе, пускай и сидячее, подносишь ты мне блебетню да к ней людомор. Может, оно справделиво, конечно, но поди-ка ты вон. Занавес, стража!