Чтение онлайн

Широко расставив ноги, Пидарий, Царь Свободы, стоял на этом берегу и разглядывал тот, хранящий молчание. Глаза Пидария были широко распахнуты и всё равно какая-то часть Города оставалась вне поля зрения и вне поля ума, потому что Города было слишком много для одного человека, даже Царя. Город представлял собой что-то много большее, чем можно вообразить зараз, и непонятно было, как можно взять его так, чтоб он прежде не взял тебя. С другой стороны, не оставалось уже никакой возможности его не взять, коль скоро тридцать три племени собрались на берегах трёх вод, и значит, необходимо брать его насколько возможно

неспеша.

Пидарий отворачивается от Города и произносит приказ, а тридцать три толмача перетолмачивают его каждый на свой язык, так что поднимается ужасный гвалт, а потом суматоха, когда мужам удаётся ухватить суть и приступить к делу. Мало-помалу окрестные холмы лысеют, показывая глиняные проплешины, дыры карстов и бородавчатые выходы породы, а Город обрастает скорлупой, внешним городом, в котором каждой башне на том берегу соответствовала башня на этом, бастиону — бастион, а воротам — ворота, и каждому втянутому на ту сторону мосту — мост, готовый в любой момент вытянуться с этой. И оказаться на реке между двумя рядами стен означает попасть меж двух зеркал, отражающих друг друга, но не успевающих отразить наблюдателя, почти мгновенно гибнущего под градом стрел, камней и брани с двух сторон.

Против третьей стены, изогнувшейся полукругом вдоль берега озера, возвели плавучую. Тысяча лодок, сбитая одна к одной, образовали её основу, и в строгой очередности подпрыгивали на волнах против заграждающей сети Царя-Скомороха одна за одной, а башни сигналили сторожевому флоту Аксолотля плюмажами из человечьих волос, как будто перебирали ногами большущие кони. С той стороны разноцветных поплавков сети молча качались чёрные корабли Царя-Скомороха, а между ними сновали тонкие чайки в соломке вёсел, такие смешные.

И вот когда внешний треугольник замкнулся, когда закрепили последний трос, вбили в паз последний клин и Толстый Дурень, грозный механизм Царя Свободы, послал первую глыбу чёрного гранита на тот берег — в этот самый момент Утопленник пересёк внешнюю границу Воюющих Царств.

На третьем шаге Утопленник споткнулся о сланцевую ступень. На пятом он схватился за высушенный до звона остов куста-бледуна. Продолжая движение, Утопленник вырвал куст из земли, разжал руку, позволив ему мягко лечь на гальку, и пустился дальше, сделав шестой шаг, седьмой и так далее, а из-под обнажившихся корней высунулся Выворотень, Человек-Праздник, и с интересом посмотрел ему в спину.

Кровеносная сеть пьяниц, как правило, девственно чиста. Тромбы, холестериновые бляшки, христоциды, плеромонады и прочие украшения — роскошь незадачливого абстинента, вместе с которой его будет царствие небесное. Если пьянице и удаётся пострадать от сердечной недостаточности, вплоть до летального, то это уже следствие цирроза.

При циррозе ткани печени перерождаются в соединительные, так что вместо неподходящего для тяжёлого физического труда органа образуется, если не придираться к деталям, да еще немного приврать для красоты, что-то типа солидной мышцы — приобретение завидное, но несовместимое с жизнью.

К этой самой минуте, когда Утопленник проницает северо-западные царства, как игла, выпущенная из плевательной трубки в белый свет — случайно подвернувшийся слоёный пирожок, любой из его внутренних органов, включая мозг, можно использовать для подъёма и переноски тяжестей,

да вот только они внутри. Утопленник медлителен, зато неутомим. Когда фибриноген в его крови весь разом вспыхнет и фибриновые волокна превратят вены и артерии в упругие тросы, сходящиеся к сердцу, как к сердцу паутины, Утопленник остановится, но этот момент пока не наступил, хотя и очевидно близок, потому что Утопленник очень стар.

Щёки Утопленника сплошь покрыты годовыми насечками, а глаза его, белые от осевшей на дне извести, почти не вращаются в глазницах. Перед ним расстилаются царства, напоминающие голодному о воздушных полостях и тонких углеводных мембранах в слоёном тесте. Они складываются в неопределённую структуру, очень похожую на рассортированный геологическими эпохами хаос, но ни сами царства, ни их взаимо-расположение-проникновение-влияние не интересуют Утоплениика. Он сыт. Проходя сквозь них, как игла, он стремится к средостению пирожка, к начинке.

Утопленник движется неторопливой рысцой, и модерато он сделает любого стайера, за исключением тех участков, где надо подниматься на скалы, потому что одна рука у него занята, и поэтому он траверсирует, отклоняясь от прямой — но только если стайер будет по совместительству мухой с липкими лапками.

Левая рука Утопленника сжата в кулак, те места, где ногти вросли в ладонь, напоминают о себе заключённой в онемелые коконы болью — такая бывает от неловкого удара стамеской. Утопленник знает о ней, но не чувствует.

Если что-то или кто-то возникает у него на пути, он делает прыжок или просто чуть-чуть наклоняется вперёд, грудью удаляя препятствие. Куртка на спине и груди его изорвана, а из тела местами торчат посторонние предметы. Он не то чтобы драчун, просто у него нет времени на повроты и виражи.

Всё это не могло не заинтриговать Человека-Праздника. Он последовал за странным существом и вскорости настолько потерял осторожность, что вскарабкался на очередную вывороченную башмаком Утопленника куртину жухлой травы, стремясь получше разглядеть его — и едва успел юркнуть обратно под корни, спасаясь от хищной скопы, рухнувшей на него с белого неба.

Некоторое время он разглядывал Утопленника с разных точек — иногда из его же собственных следов, иногда из чужих — следов зверя, человека, ветра или воды, свежих и не очень, и с вершины обглоданного холма у самого Города, где у него было теперь множество выходов, увидел за Салаирским Кряжем — смотреть надо было не прямо, а по дуге — маленькое и почти неподвижное пятнышко. Утопленник направлялся сюда, и Человек-Праздник забеспокоился, что не успеет его поймать.

Однако почти сразу же он засёк его на длинной осыпи, высунувшись из оголившихся корней ползуна. Утопленник лишь начал по ней подниматься, глубоко погружая ноги в текучее каменное месиво, а между ним и Выворотнем высилось кряжистое сухое дерево в серых ошмётках коры, стоящее на самых кончиках пальцев. Это была удача — пожалуй, из-под такого можно вылезти весом пудов в десять, рослым, задорным, функциональным. Выворотень скатился чуть пониже и подкопал два камня, постанывая от натуги, а потом столкнул их вниз один за другим, едва не порвав себе сухожилия под коленями. Камни запрыгали вниз, и чуть погодя дерево с треском рухнуло под ударом компактного оползня, который тут же и остановился.