Провокатор
Шрифт:
И вот рослая героиня белого экрана и монтажного стола решила, что она есть центр смиренного мироздания. Тем паче все кинулись к ней, чтобы получше рассмотреть масштабы обвальных форм этого молодого мира. Скромный герой события был забыт. Героем был я. Я обиделся и выпил свои лишние сто пятьдесят. И попросил минутку внимания.
– Минутку внимания, - сказал я. И все обратили на меня внимание. Суки, - сказал я еще, - всех уволю!.. Из своей жизни!
– И попросил душевную давалу приблизиться ко мне.
Лучше бы она этого не делала. Я, верно, решив, что ресторанный
Насилия же я не терплю. Тем более по отношению к самому себе. Мне почему-то начали крутить руки. Я вырывался. Более того, когда увидел, что какая-то рыль с квадратной челюстью хочет угодить мне в глаз поставленным ударом, то сумел, вертлявая бестия, нанести опережающий хук бутылкой по кубической голове, делая ее, голову, трапециевидной.
– А бутылку я разбил?
– поинтересовался.
– Разбил, - ответил Классов.
– Что нехорошо.
– Да, - вынужден был согласиться.
– Бить посуду - последнее дело.
– Страна из последних сил тарит водку во всевозможную посуду, заметил мой товарищ.
– Даже в баночки из-под детского питания, а ты?
– Больше не буду, - утомленно закрыл глаза. (Но открыл душу.) Я закрыл глаза и уснул, быстро погружаясь в мир своей будущей кинокартины.
Главный конструктор Минин шел по заводскому двору. Он был заставлен танками. Многокилометровая площадка - кладбище мертвого металла. Время, дожди и люди превратили боеспособные машины в железные ржавые холмы безнадежья. И между этими холмами шел старик. И по его решительному лицу было видно: он не хочет признаваться себе в том, что среди разбитого хлама бродят лишь тени - тени из прекрасного, яростного, опасного прошлого, когда все люди были молоды, бессмертны и непобедимы.
У огромных ворот с закрашенными краской разлапистыми звездами стояла старенькая "Победа".
Скуласто-славянский жилистый старик рвал ручку домкрата у заднего колеса - на руке мелькала все та же наколка танка. Его спутник, тоже старик, вида импозантно-интеллигентного, в соломенной шляпе, копался в моторе машины. И на его запястье отмечалась татуировка танка и надпись "Т-34".
– Здорово, танкисты!
– подходил Минин.
– Здорово, командир, коль не шутишь, - крякнул жилистый старик. Что-то ты, Ваня, размордел за пять годков, что не виделись!
– А ты, Шура, как был дурновой, так и остался!
– огрызнулся Минин. И старику в шляпе: - Здравствуй, Дима.
– Здравствуй, Иван, - ответил тот, и они обнялись неловко по причине измаранности рук владельца авто.
– Не обращай внимания: Беляев - он и в гробу будет Беляевым!
– Это точно!
– радостно осклабился старик у домкрата.
– Как в песне: "Друзья, прощайте, я помираю, кому должен, тех всех прощаю".
– Балаболка!
– отмахнулся Минин и спросил про авто: - Не выдержала старуха?
– Такое ралли, - покачал головой Дымкин.
– Мой Питер...
– ...мой Волоколамск!
–
– ...и сюда! Чего-то я погорячился.
– Значит, непорядок в танковых войсках?
– И Главный конструктор решительно тиснул руки в изношенное сердце "Победы".
Колеса скорого № 34 настойчиво выбивали музыку дороги. По-прежнему кружили поля, перелески и зеркальные озерца. Старик с седым ежиком, сидя у окна и похохатывая, рассказывал своим путникам, которые слушали его с вежливым и вынужденным вниманием:
– Да я ж без малого четыре годка как в танке. От Москвы до Берлина, через Курскую дугу... "Экипаж машины боевой", слыхали? Для меня поезд что перина пуховая, сплю как убитый.
– Да уж, - напряженно улыбался Потертый.
– Вы кушайте-кушайте, дедушка, - угощала жена курицей и помидорами. На здоровье...
– Это точно, здоровье уж не то. Раньше экипажем каждый год встречались, вроде традиции, гостевали друг у дружки. Потом все редкостнее. А нынче, чую, последний раз гульнем.
– Отмахнул рукой в окно.
– Эх, жизнь, пролетела, как во-о-он те березки...
Дверь купе лязгнула, на пороге появилась веселая и разбитная Проводница:
– Эй, покойничек! Чаю-то желаешь?
– А как же, красавица!
– Сейчас намалюем, дедуля!
Когда удалилась, вильнув крутым бедром, старик крякнул и шалопутно молвил, к тихому ужасу попутчиков:
– Эх, полста годков сбросить! Я бы ей впальнул из своей двухсотмиллиметровой пушечки.
По изумрудному полю компьютера метались танки, беспрерывно стреляющие. Компьютер находился в большом, представительном кабинете директора ТЗ. На стене пласталась карта РФ и висела картина "Танковое сражение под Прохоровкой" малохудожественного значения. На полках стояли макеты танков, бархатная пыль наросла на них.
Директор, человек грузный и пожилой, вместе с малолетним внуком увлеченно вел танковую битву на экране дисплея. Неожиданно молоденький голос секретарши прервал забаву:
– Никита Никитович, Москва!
– О, по мою душу!..
– Подхватился к столу, цапнул трубку.
– Да, Лаптев! Да-да, полностью перепро-пра-пры-тьфу... перепрофилируемся! Конечно-конечно. Все понимаем: в конверсии - наше будущее... Так. Так. Комиссию встретим. Как понимаю, решение принято? Нет, какие могут быть проблемы? Приказ есть приказ! Да-да! Есть!
– Бросил трубку; постоял в задумчивости, глядя из окна на запущенный заводской двор. По броне мертвых танков бродило тихое солнце. От ворот отъезжала старенькая горбатенькая "Победа".
– Дед, - раздался недовольный голос внука, - ты чего там? Я ж тебя жду!
– Да-да, Боренька, иду-иду, - сказал директор и поспешил к экрану, отражающему ирреальный мир.
Однажды (в молодой жизни) я снимал документальную зарисовку о любимом городе. О буднях иллюстративного человека труда. И повстречался нашей творческой группе работяга, влезающий в люк канализационного коллектора. Дядька был прост, как классик, и на вопрос: "А что такое для вас счастье?" - ответил доверчиво: "А-а-а, вылезти обратно, сынки".