Чтение онлайн

— Ненавижу, — прошипела во тьму. — Лучше бы тебя убили!…

И смолкла, сообразив, что сказала. Подумала и повторила:

— Лучше бы ты погиб.

На улицу Света вышла, подкралась:

— Ну, чего? — в лицо заглянула. — Двигайте давайте в землянку, что стоишь? —

прошептала, как заговорщик.

— Ничего.

— Ну? —

удивилась. — Я же вижу, Санин не против. Так веди давай, куй железо

пока горячо!

— Кончено с капитаном, понятно? — уставилась на нее Осипова. Девушка не

поверила, но насторожилась:

— Поссорились, что ли?

— Неважно, — встала Мила. Отряхнулась и улыбку безмятежную на лице изобразила:

— Как новенького зовут?

— Какого?

— Который за Сумятина.

— Аа… Скворцов Кирилл, кажется.

Осипова кивнула и расправила плечи:

— Он мне понравился!

И двинулась в землянку. Света хлопнула ресницами, ничего не понимая.

Глава 25

Зима был страшной. Партизан зажимали в кольцо, теснили, а Лена как балласт

висела на шее у отряда и никак не могла выздороветь, помочь — не то, что автомат

держать в руках не могла — ложку.

Эта беспомощность убивала ее стыдом, а жалость, что виделась в каждом взгляде,

сумятила душу, вызывая ощущение неприязни к себе самой.

Раны никак не затягивались и невозможно было лежать ни на спине, ни на животе.

В декабре она встала. Заставила себя подняться, трясясь от напряжения, и

поползла сначала до занавески, потом до крыльца, шатаясь, заставляя слушаться

непослушное тело. А его содрогалось от надсады и боли, и бунтовало, подводя. "Но

есть слово — надо", — говорила себе и заставляла пройти еще шаг, еще два.

Каждый день. И улыбаться ребятам, скрывая желание заплакать от боли, скрывая,

что больна, никчемна.

Только Ян знал, что ей стоит дойти до лавки у госпиталя и сидеть, улыбаться

бойцам, слушать их байки, находить в себе силы отвечать. Но врач молчал, не

укоряя ее, потому что знал и другое — эти усилия, на грани чуда, что она

совершает каждый день, нужны и ей и бойцам, даже если окажутся последними в

жизни девушки. Для солдат она стала олицетворением победы над самой смертью, а

это в столь сложные моменты положения отряда, дорогого стоило. Только при

перевязке просил Надю стоять рядом с нашатырем, и все кривился, понимая,

насколько больно Лене.

Раны

то кровили, то закрывались струпом, а потом открывались и опять кровили. Не

хватало элементарного: витаминов, медикаментов, условий, чтобы залечить их.

Девушка чахла, то одна рана, то другая начинали загнивать.

Голодно было. Положение отряда становилось все хуже, и это тревожило.

Лене казалось, что она умирает, медленно, но неотвратимо уходит с поля боя, и

приравнивала это к предательству. Она хотела как можно быстрее встать в строй,

но организм подводил. Она испытывала такой стыд и вину перед ребятами, что

возможно эти чувства и служили ей аккумулятором действий, на их топливе она

вставала, шла, сидела у костра, улыбалась, разговаривала.

В январе она уже могла побродить по лагерю, и улыбалась не так вымученно, как

месяц назад, и даже сама держала ложку, неуклюже, тяжело, но все же. И все были

уверены — идет на поправку, и не чувствовали, что за мягкой улыбкой и понимающим

взглядом скрывается жуткая боль и слабость, не слышали, как она стонет внутри, слышали,

как надсадно

в

как надсадно ноет каждая клеточка тела, дрожит от малейшего движения, не ведали,

чего Лене стоит играть роль активно выздоравливающей. Она свыкалась с болью и

слабостью, борола их и побеждала хоть и на короткий срок.

Маленькая победа, пиррова, но Лена была рада и ей.

В один из дней к ней подошел командир:

— Смотрю, гуляешь.

— Да, бока уже отлежала, — улыбнулась бодро.

— Выздоравливаешь, значит.

— Да, спасибо. Немного и в строй.

— Посмотрим, — улыбнулся в ответ на ее улыбку, руку сжать в знак солидарности

хотел, но вспомнил, что раны, где не тронь и, лишь махнул ладонью.

— Молодец, это по-нашему.

И ушел.

Она не поняла, зачем подходил, но заподозрила, что в ней нуждаются. И

возненавидела себя, за то, что никак не могла не умереть, ни поправится.

А обстановка вокруг отряда накалялась, да и внутри отряда ощущалось напряжение.

Гитлеровцы кинули отборные войска на ловлю партизан. Росли потери. В феврале

стало ясно, что придется сниматься и уходить. Семейный лагерь уже переправляли

на другое место, но он разросся, и передислоцировать его стоило немалых сил, а

вот толку особого не было.

Лена почти физически чувствовала, как сжимается кольцо и, усиленно тренировала