Чтение онлайн

меж упругих холмиков грудей, черная, оплывшая, видно не раз выжигали звери.

Вторая ниже, под «ложечкой». Жуткие раны, смотреть не только страшно —

невыносимо. Кожа вся изрубцована красными, кровавыми полосами, в крови и потеках.

— Матерь Божья, — послышалось внизу.

Прохор даже отшатнулся, мужики застыли и Сашка — как спускаться понятия никто не

имел. Звирулько, белый как смерть, бросил:

— Дрозда снимаем.

Все

поняли. Осторожно сняли его за ноги, за спину.

Дрозд постоял и медленно пошел, и все всматривался в лицо искалеченной, играя

желваками. Черные от крови волосы, с прогалинами седых, абсолютно белых прядей,

опухший оттекший глаз и скула, губы разбиты, отечные, по щеке бороздой царапина,

и вся в крови — лицо, шея, грудь, руки, словно мыли ее кровью.

Он не хотел представлять, что выдержала эта женщина, это было выше его осознания,

за той гранью, где начинается безумие.

Бойцы расступались и отстранялись, давая ему дорогу, смолкали, только завидев

его ношу. У Нади вовсе ноги подкосились — осела у телеги, рот зажав и в ужасе

таращась на Сашу и его груз.

Михалыч, пожилой мужчина заохал:

— Мертвая, поди.

— Живая, — выдохнул Дрозд. Пока. Но тоже был уверен — не выживет, невозможно с

такими ранами выжить.

— Молодая…

— Женщина.

— На грудь глянь — девка, вот те крест.

— Седая она!

— Так поседеешь, небось — со спины вон глянь, не иначе ремни резали упыри, — и

загнул трехэтажно.

Тагир колючку морщась с рук несчастной снял, качнулась одна рука и спала вниз,

повисла.

Сашок молча стянул с себя рубашку, расстелил в телеге:

— Ложи, — бросил глухо лейтенанту.

Мужчина и сам понял, что со спиной у женщины не лучше, чем с грудью, скользила,

словно мясо одно. Опустил осторожно. Стянул свою гимнастерку, всю в крови от

израненной, исподнее снял и стыдливо накрыл красивую, спелую грудь.

Женщина застонала, приоткрыла глаз и вдруг улыбнулась разбитыми, опухшими губами:

— Саня…

Тот чуть не рухнул — ноги подогнулись, от ее шепота. Вцепился руками в края

телеги, краска с лица спала и головой, как в припадке затряс:

— Нет… Нет! Нееет…

— Дрозд? — толкнул его Захарыч, испугавшись, что обезумел мужчина. А тот

отпрянул, за горло схватился, словно воздуха не хватало, и сообразил, что без

гимнастерки —

на траве она у телеги валяется. Сашок поднял, подал, а Дрозд

отшатнулся, головой качает и шепчет одно и тоже:

— Нет! Нееет… нет, нет!

— Помутился парень-то, — бросил кто-то.

Александр обернулся: неужели вы не поняли?!

— Нашатырь дай! — процедил Тагир испуганной Надежде, не спуская взгляда с

обезумевшего лейтенанта. У той руки тряслись, на силу в сумке отыскала, сунула

мужчине.

А тот Дрозду.

Челюсти свело тут же, зажмурился… и вдруг дико заорал. Сашок ему гимнастерку

на голову одел — смолк мужчина, осел на землю и на бойцов смотрит.

— Уходить надо, Дрозд, — напомнил Прохор.

Мужчина горько усмехнулся и вдруг засмеялся до слез: уходить? Куда, зачем? Ленка

же здесь… и не уйдет никуда, никогда… только на тот свет за Николаем,

Антоном, Гришкой, Санькой Малыгиным, за сотнями, тысячами, что уже ушли и не

воротятся…

А ему что здесь делать без них? Как жить? Почему Ленка, почему опять она?!

Почему не он, почему не любой из мужиков, таких крепких, закаленных, выученных

воевать?!!

Почему?!!!…

Кто по лицу ему двинул — смолк, руки в рукава гимнастерки вдел, лицо от слез

оттер, встать себя заставил. И замер, тяжело поглядывая на бойцов. Хочет сказать,

а не может — не срываются слова, язык не желает их выговаривать.

— Саня, отстанем от обоза. Половина уже вперед ушла. Людям помощь нужна, очнись,

лейтенант! — бросил Тагир с пониманием и сочувствием — самому паршиво было.

Дроздов закивал, а на лице улыбочка кривая, ненормальная, губы словно судорогой

свело.

Сашок с Прохором переглянувшись, автомат у него от греха забрал.

А тот качнулся к телеге и вдруг обернулся, бросил сипло:

— Ленка это…Ленка!

Чокнулся, — поняли: какая Ленка?

Телега двинулась, Сашка за ней, в перекладину вцепившись. Кто-то на плечи ему

телогрейку накинул — тот не почувствовал. Он смотрел на изуродованное лицо как в

бреду, и вспоминал этот год, что исковеркал столько жизней, что невозможно

представить. Кого не тронь, кого не коснись — убитые, угнанные в рабство в

Германию, сгинувшие в плену и окружении, полегшие в гетто, убитые на дорогах,

улицах, умершие от голода или побоев, повешанные. Обездоленные. Обескровленные.

Осиротевшие. И нет тому конца и края, но будет конец. Свято верил — будет… Но