Просто друзья
Шрифт:
Нэнси не была большой проблемой. Видение её сбивало с пути, но не давило на рассудок, как раньше. Она ворвалась в мою жизнь заново вместе с красным кадилаком с трещиной в виде молнии на лобовом стекле. Машина мне не давала покоя, а не девушка, память о которой канула в бездну детских страхов и переживаний. Я смог отгородиться от Нэнси однажды, и был уверен, что смог бы это сделать и во второй раз. Причина была не в ней. Причина была в человеке, который всё разрушил. И хоть Элла заверяла меня в том, что чёртов мистер Грэй был заточен за решетку, что-то в этом было неладное, и я никак не мог понять что. Вернулась не Нэнси, вернулся мой страх перед ним, разрушенный когда-то
— Тогда мы должны записать его на прием к психотерапевту. Когда-то это уже помогло, — ответил отец, будто решение проблемы было очевидным. Он многого не понимал, оставаясь по своей природе человеком поверхностным. Например, что не приемы чёртового психотерапевта помогли мне однажды. Или что не в смерти Нэнси всегда было дело. Я был тихим и замкнутым, но в тоже время колючим даже когда подружился с девочкой и до встречи с ней. Я был таким, каким был, и этому не нужно было искать объяснений.
— Руперт, это ему не поможет.
— Что же тогда?
— Джо, — гордо произнесла мама, будто имя девушки и было тем самым ответом, который мы все так долго и упорно искали. — Она поможет ему также, как сделала это во время выступления.
Глава 12
Я никогда отчетливо не понимал, что означало быть храбрым в современном мире. Неотъемлемая черта едва ли не каждого героя прозаических сказок не имела отражения в реальности. Для чего нужно быть храбрым? В округе не было ни драконов, которых можно было сразить наповал, идеальных принцесс, мелодичное пение которых созывало всю фауну вокруг, не нужно было спасать деревни, никто вообще не нуждался в чужой храбрости, часто воспринимаемой, как хвастовство.
Одновременно я вроде бы понимал, что храбрость ценилась в людях, что ежедневно тушили пожары, задерживали преступников, спасали чужие жизни, жертвовали собой ради других. Храбрыми привыкли называть людей, которые не боялись говорить и даже думать, двигаться в противоположном общему потоку направлению, бороться со своими страхами и потерями. Это было важно и в тоже время я не находил в этом какого-либо смысла.
Я задумался о том, как хотел бы быть храбрым, когда мы с Джо сидели на заднем дворе её дома и продолжали писать историю, к которой мне нехотя приходилось возвращаться раз за разом. У меня был шанс блеснуть смелостью, если бы догадки об отношении мистера Грея к детям я не держал при себе. Будучи по своей натуре тихим, я многое замечал, но боялся того, что разыгравшееся детское воображение выдавало вымысел за правду. Я не хотел предполагать того, в чем не был уверенным наверняка, потому что, возможно, я был слишком придирчив или не таким уж внимательным, как мне казалось. Я осмелился лишь несколько раз предупредить Нэнси о том, чтобы она больше не шутила с мистером Греем, но ей всё это казалось забавой. Мне не доставало храбрости озвучить свои худшие предположения, и цена этого молчания оказалась слишком высокой.
Я утратил последний шанс стать храбрым не только для Нэнси, но и для самого себя. Теперь я не находил в этом смысла. Не находил места храбрости в своей жизни. Наверное, храбро было бы порвать наконец-то с Дженной, признаться в неуверенных чувствах Джо и одурачить себя уверенностью в том, что моя жизнь в коем-то веке была под контролем. И сомнениям поддавалось лишь то, было ли всё это храбростью?
— Прости, я сегодня совершенно несобранная, — девушка захлопнула крышку ноутбука и бережно поставила тот на небольшой столик, отделяющий нас. Она
— Всё в порядке, — я открыл ноутбук и прочитал последние написанные нами строки, утратив нить повествования. Работа в тот день действительно не задавалась. Мы написали от силы пять страниц, на что истратили по меньшей мере три часа. Джо часто замолкала, устремляя пустой взгляд пустоту, отвлекаясь на что-то свое. И я хотел оказаться в её голове, чтобы понять, что отвлекало её всё время и стереть лишние беспокойство, вернув сердцу и разуму легкость, которыми девушка прежде была преисполнена.
Я сам стал печатать текст, когда Джо снова погрузилась в прострацию. Ещё одна безрассудная цель, достижение которой могло бы дать дряхлой душе ещё один разряд, который, в конце концов, мог бы оживить то, что на долгие годы замерло, хоть я и полагал, что оно умерло. Мне было всего-то шестнадцать, а я уже успел поставить на себе крест, решив назло всем доказать, что я тот самый неудачник, которым меня считали. Не было смысла притворяться кем-то другим, когда не было цели, что оправдала бы это средство. Фальшивить, чтобы доказать, что я всего лишь не такой, какой есть, не помогло бы мне стать лучше.
Я писал гораздо медленнее Джо. Она умела строить мои слова в предложение, оформлять мысль, превращая её в цитату. У неё это получалось просто. Джо много не думала, она просто писала. Живость ясного ума позволяла ей делать это без промедлений, исписывая страницы тем, что выходило вместе с первой мыслью. Я же смаковал каждое слово, перебирая в уме схожие между собой и выбирая то, что звучало бы красивее. По словам девушки, это всё усложняло. Красивое слово не всегда было понятным. По её мнению, вся соль была в их сочетание. И всё же иначе я не мог.
— Что-то получается? — спросила девушка, вернувшись из мыслей обратно ко мне. Прошло пятнадцать минут. Я смог написать целый абзац.
— Что бы я не делал, что-то да обязательно получиться. Жаль только, что это что-то почти никогда не бывает чем-то, — я сохранил документ, а затем захлопнул крышку ноутбука и отложил его на совсем.
— Главное, что ты это делаешь, а не сидишь на месте, — она улыбнулась. А ведь я сидел на месте. Достаточно долгое время не занимался ничем и даже не находил смысла этого делать. Мне ничего не хотелось, кроме как прятаться в своей комнате и не покидать её никогда. Казалось, что общество, главным представителем которого для меня был отец, требовало от меня чего-то. Я неплохо учился, уделяя по большей мере время тому, что мне было интересно, но учителя стали требовать от меня совершенства знаний, разочаровываясь каждый раз, когда я не предоставлял им их. Я неплохо мог ладить с людьми, с которыми мне было интересно, но те требовали от меня определения исключений для них, полагая, будто моя язвительность, унылость и безучастность были напускными чертами характера, а не постоянными. Я был неплохим сыном, и всё же мой отец не терпел тех недостатков, что во мне были.
Всё, что я делал теперь, я делал не для Джо, но из-за её влияния. Она не заставляла меня, не принуждала, но мягко просила, будто изменения моей жизни повлекли бы изменения и в её. Будто для неё это имело значение. Будто ей действительно было не всё равно.
— Что тебя беспокоит? — это было непохоже на меня интересоваться делами других, но раз я не мог залезть в голову Джо, ничего другого не оставалось.
— Это всё выборы, — девушка тяжко выдохнула. — В понедельник будут контрольные дебаты. Это меня и гнетет. Мой оппонент слишком сильный.