Чтение онлайн

— Но пойми, Вера, — возражал Петр Иванович, — нельзя же быть таким бессердечным. Ну, выпил человек, ну, поругался, ударил... С кем не бывает этого? Нельзя же судить за такие вещи?

И все же в глубине души Мартынов понимал, что лицемерит, что Верочка права, и, чтобы успокоить свою совесть, возмущался жестокостью законов еще громче. Он даже тайком от жены отправился в народный суд и вежливо осведомился у секретарши:

— Скажите, пожалуйста, если я его прощу, это повлияет...

Но молоденькая секретарша сухо ответила:

— Нет, не повлияет.

— Ну, а если он будет умолять

меня о прощении?

— А они всегда просят о прощении, — сказала секретарша и углубилась в свои бумаги.

После этого визита Петр Иванович почувствовал нечто вроде очищения перед собственной совестью: дескать, смотрите, я все предпринимаю, чтобы спасти человека, но раз сие от меня не зависит, что я могу сделать?..

В назначенный день и в назначенный час он явился в суд. Зал заседаний поразил Мартынова, никогда не бывавшего на судах, строгой торжественностью обстановки. И деревянные скамьи для публики, и огромный судейский стол на возвышении, и три кресла за ним с высокими резными спинками — все говорило о том, что в этом зале решаются судьбы людей.

На скамье подсудимых под стражей уже сидел Васильев, остриженный, побледневший, но не такой жалкий и растерянный, каким был на допросе у капитана Каримбаева. Он спокойно оглядывал зал и встретил Мартынова чуть заметной усмешкой, презрительной и снисходительной одновременно. Впрочем, так могло показаться Петру Ивановичу, на душе которого было неспокойно.

В зале находился и второй свидетель, машинист Щербина. Вопреки ожиданиям Мартынова он встретил его сухо, даже недружелюбно, коротко кивнул ему, и это тоже неприятно подействовало на Петра Ивановича.

Позади Щербины сидела маленькая, сухонькая старушка в мужском пиджаке, и по тому, с каким любопытством и страхом она взглянула на Мартынова, он понял, что это мать Васильева, и опять почувствовал неловкость.

Сняв шляпу и стараясь ни на кого не смотреть, Петр Иванович прошел к задней скамейке. В зале находились еще пять-шесть человек — большей частью пожилые мужчины и женщины, непременные завсегдатаи судебных процессов.

Раздался звонок, все встали; в боковую дверь вошли судьи. После необходимых формальностей Мартынова и Щербину попросили покинуть зал заседаний. Они вышли в коридор, закурили.

— Ну и кашу заварили... — проговорил Щербина.

— Да, — согласился Мартынов.

Они опять помолчали.

— А! — в сердцах крякнул Щербина. — Хватило бы парню и того, что две недели оттрубил.

— Конечно, — снова согласился Мартынов и спросил осторожно:—Это его мать сзади вас сидела?

— Ну да! — живо отозвался машинист. — Видели, какая. А все работает. Сиделкой, что ли, в больнице... Хозяина, говорят, на войне убили. Только и надежда была, что на сына...

— Что же он у нее такой?

— А поди усмотри за ними! Вон у меня Гришка, сукин сын, растет, того и гляди <в тюрьму угодит. А ведь жалко, шельмеца, будет.

— Да... Что же делать? — растерянно спросил Петр Иванович.

— Выгораживать надо парня.

— Позвольте, — удивился Мартынов, — но вы же сами из трамвая его выталкивали.

— Да, выталкивал! — зло согласился Щербина. — И морду бы ему набил, подлецу! А суд зачем? А, чего говорить! — машинист отчаянно махнул рукой.

Мартынова

вызвали в зал. Он встал на свидетельское место, откашлялся. И пока давал показания, все время разглядывал народную заседательницу, сидящую справа от судьи. Это была старая женщина, седая, в железных очках, с морщинистым крошечным личиком, сжатым в кулачок и оттого казавшимся детски наивным и добродушным. Только глаза ее из-под очков смотрели строго и внимательно, как у старой учительницы.

Петр Иванович рассказал все по порядку, ничего не утаив и не прибавив, но в речи его не было того возмущения, с которым он рассказывал трамвайную историю дежурному милиции и Верочке. И чем дальше он говорил, тем все более удивленным становилось лицо старой заседательницы, а в конце речи она даже сняла очки и, постукивая ими по столу, посмотрела на Мартынова строгими, дальнозоркими глазами.

Когда Петр Иванович возвращался на свое прежнее место, он увидел, что Васильев смотрел на него с наглым любопытством и даже подмигнул ему; это удивило Мартынова. Мать Васильева, сгорбившись, разглядывала пол.

Речь машиниста была сбивчивой и противоречивой:

— А что?.. А ничего такого особенного и вообще этот Васильев не сделал. Ну, выпил... Ну, потолкался в трамвае... Ну, ударил гражданина, как его? — машинист обернулся в зал, ища глазами Мартынова. У Петра Ивановича оттого, что машинист так пренебрежительно отозвался о нем, вспыхнули уши.

— Гражданина Мартынова, — подсказал судья, корректный молодой человек.

— Да, Мартынова или как его там... — продолжал Щербина с грубоватым добродушием. — С кем этого не бывает? А так, в общем и целом, ничего. Пускай учтет.

— И вы считаете, что мордобитие в общественном месте это «ничего»? — спросила заседательница-ста-руха, опять сняв очки.

— Что «ничего»? — вдруг обозлился машинист. — Мало ли что я сказал! Выпороть его, сукина сына, и вся недолга!

— Гражданин! — повысил голос судья.

— Виноват. Извиняйте... А в общем и целом, как суд решит.

И вот суд удалился на совещание. Все вышли в коридор. Кто-то из завсегдатаев успел шепнуть машинисту о показаниях «артиста в шляпе», и теперь он посматривал на Мартынова еще более отчужденно. Мать Васильева все вздыхала, сморкалась и украдкой поглядывала на Петра Ивановича, и было непонятно: презирает или боится она его? Она не защищала и не оправдывала своего сына и в то же время не просила Петра Ивановича ни о какой милости. Мартынов заметил, что у нее не хватало двух пальцев на руке, и ему стало очень жалко старушку, так жалко, что он начал презирать себя и заискивать перед этой несчастной женщиной, столь мужественно переносящей свое материнское горе.

— Вы, пожалуйста, не волнуйтесь, ему ничего не будет, — сказал Петр Иванович, подойдя к ней, и вдруг почувствовал, что стал еще более противен себе.

Потом объявили приговор...

— Три года лишения свободы...

Старушка опустилась на лавку, губы ее задрожали, и вся она стала такой маленькой и беспомощной, что у Мартынова екнуло сердце.

— Но принимая во внимание семейное положение Васильева...

Старушка встала и с надеждой посмотрела на судью.

— Приговорить к одному году тюремного заключения.