Чтение онлайн

Не могу поверить, что делаю это!

Никогда не был фанатом оральных ласк. Последний раз это было в моей юности. Остатки милостей моего отца. Лишившись благосклонности отца Граама, некоторые пользовались моей. Я был предметом, которым они пользовались по своему усмотрению. Они трахали меня, били, мучили по своему удовольствию. В первый раз я был мальчишкой. Мне тогда это казалось пресным, иногда отвратительным. С Мэриссой — это открытие. Никто ещё не целовал меня так. Это завораживает и одновременно вызывает чувство стыда. Я отстраняюсь,

запыхавшись.

— Твои перепады настроения кружат мне голову, — выдыхает она.

Я изучаю её со смесью строгости и забавы.

— На это я и надеюсь, — усмехаюсь я.

— Это сбивает с толку, — вздыхает она, моргая.

— А я нахожу наши маленькие перепалки забавными, они подпитывают наше маленькое соревнование, и, в конце концов, я знаю, что однажды ты проиграешь.

Мои губы диктуют ей моё признание, не отрываясь от её губ. Сквозь её зрачки проносится страх. Она хочет ответить, но слова застревают у неё в горле. Мой указательный палец скользит вдоль её ключицы; чуть выше пульсирует её пульс. Меня так и тянет тут же достать нож и провести по нему лезвием.

Чёрт, я жажду большего.

Вместо этого я помещаю палец в эту маленькую впадинку. Лёгкая дрожь пробегает по её руке.

— Ос... тановись, — кривится она.

Ничего подобного!

Её дрожащий голос усиливает моё возбуждение. Осторожно я продолжаю исследовать её атлетичное тело, её тонкие мышцы слегка обозначены. Она очень женственна, с небольшой упругой задницей и круглой грудью, увенчанной светло-коричневыми сосками.

— Нет... нет... нет... вы не имеете права, — умоляет она меня детским голосом, с трудом шевелясь.

Она обращается не ко мне. Она потерялась в своих воспоминаниях, явно пугающих. Она бьётся в бреду, молит о пощаде, затем начинает кричать.

— Заткнись, — приказываю я, прижимая ладонь к её рту, чтобы заглушить её крики.

Глаза расширены, зрачки полностью расширены, дрожащая, она цепенеет. Моя грудь прижата к её груди, я чувствую бешеный стук её сердца.

Её насиловали, издевались над ней?

Внезапно всё становится ясно! Её холодность, эта дистанция, которую она держит с другими. Все эти меры, предназначенные для самозащиты. Это, возможно, объясняет многое. Но в глубине души мне всё равно. Она сломлена, и это мне на руку.

— Будь умницей, — внушаю я ей, освобождая её челюсть.

— Пожалуйста, — умоляет она.

Нечувствительный к её мольбам, я продолжаю свою экспедицию и медленно скольжу вниз по её животу, который судорожно напрягается по мере моего приближения к рёбрам. Прежде чем она окончательно погрузится в галлюцинации, я шепчу ей, истязая кончиками пальцев:

— Вернись ко мне, Мэри... Отдайся телом и душой в руку Господню.

Она смотрит на меня растерянным взглядом, словно я несу бессмыслицу. Мой большой палец парит над её пожелтевшим синяком, раскинувшимся на бедре.

— Я хочу тебя! — рычу я, внезапно усиливая давление.

Голова запрокинута назад, из её груди вырывается долгий стон, и, с закрытыми веками, на её лице внезапно появляется выражение экстаза.

— Фентон...

Искра пронзает мне

поясницу. Её дыхание неровное. Её плоть трепещет. Теперь она — лишь ощущения.

Наши извращения идеально дополняют друг друга.

— Да, вот так. Это хорошее начало, — шепчу я в ложбинку её шеи.

***

Я выслеживаю и составляю каталог её болевых точек, которые под моими пальцами становятся переключателями страдания одновременно мучительного и восхитительного. Покорённый, садист во мне заворожён.

Как Адама с Евой, Бог, должно быть, вырвал у меня ребро и создал мой идеал, сотворив эту женщину из моих же недр.

— Исключительная, — заявляю я ей, очарованный.

Клянусь, она одна воплощает квинтэссенцию семи смертных грехов. Единственная женщина, которую я заставил прийти, та, которую я теперь желаю препарировать больше, чем любую другую… и самым дурным образом. Она пробуждает мои самые низменные инстинкты.

Искушение почти невыносимое.

Это не просто сексуально, это метафизично. В полном бреду я признаюсь ей:

— Ты очень опасная женщина, Мэри.

— Я прошла... хорошую школу, — бормочет она.

— Я тоже. Мой отец научил меня с малых лет, что нужно бороться за собственное выживание. Он научил меня использовать слабости других, их страхи, их потребности. Он был талантливым воспитателем. Благодаря ему я нашёл свой путь, — признаюсь я.

— У меня никогда не было отца... да и матери тоже...

В конечном счёте, и у меня тоже. Шлюха, которая родила меня, была слишком молода, чтобы заботиться о ребёнке, как говорили. Во всяком случае, она была не слишком молода, чтобы раздвинуть ноги и трахаться с тем, кто служил мне отцом. В депрессии она закончила жизнь на верёвке, бросив меня в змеином гнезде. Я мог бы спасти её или хотя бы дать ей причину остаться. Но я позволил ей сделать это и с удовольствием наблюдал, как она задыхается, а затем опустошается.

— Моё детство... я провела в душных приютах... в гнилых приёмных семьях... и на улице. Я научилась читать людей с чрезвы...чайной точностью... Я интерпретирую других, — продолжает Мэрисса, отрешённо хихикая.

Я протягиваю руку к щиколотке и незаметно вынимаю нож из кобуры.

— Посмотрим. Порази меня. Используй свой маленький мозг и прочти меня.

Она поднимает подбородок и глубоко вдыхает запах моей шеи, издавая одобрительный звук.

— Ты пахнешь... пороком. Всё... что ты говоришь — лишь ложь, — заявляет она, полной грудью вдыхая.

— Не всегда, — возражаю я со смехом.

Она едва заметно вздрагивает, увидев лезвие. Её грудь вздымается короткими, резкими вздохами. Запах страха и пота пропитывает её кожу, создавая самый опьяняющий аромат. Чувствовать себя хозяином судьбы другого человека, знать то, чего она не ведает, знать час её конца и даже решать его — неописуемо.

— О, ну же, ну же, Мэри. Тш-ш-ш, — успокаиваю я её, поглаживая её челюсть. — Я не причиню тебе вреда. Напротив.

Острое лезвие скользит над её ключицей. Я не надавливаю достаточно, чтобы пустить её кровь.