Прокаженные
Шрифт:
Лечиться — это он знал. Но для чего понадобилось ехать именно сюда и жить именно здесь вот уже целых девять лет? Он слышал, как изредка отец и мать делились между собой воспоминаниями.
Отец когда-то давно говорил, что они скоро уедут отсюда, скоро станут здоровыми, ибо на больном дворе — тяжело жить.
Это было давно. Тогда Ромашка был совсем маленький. А теперь он большой. Теперь ему надо знать — почему тяжело жить?
Ромашке не хотелось уезжать и расставаться с саранчой, со степью, со двором, со всем тем, что казалось
Потом они нашли другую тему. Они говорили: вот Ромашка выздоровеет, подрастет, и тогда его отвезут в город совсем, навсегда.
– Я не хочу уезжать, — однажды запротестовал он, прислушиваясь к разговору матери и отца.
– Уедешь, когда подрастешь… Поймешь, и сам уедешь. А мы останемся.
Ромашку все-таки интересовал здоровый двор. Там живут люди, которые редко появляются здесь. Отчего они боятся заходить сюда?
В слове «проказа» для него не существовало ничего страшного и пугающего. Только к концу шестого года своего существования на земле он стал скорее чувствовать, чем сознавать, что «проказа» — совсем особенное слово.
Значение его — выше и сильнее значения всех остальных слов.
Он начал смутно догадываться: именно оно, это слово, делает людей угрюмыми и неразговорчивыми.
Это оно разъединило лепрозорий на два двора — больной и здоровый.
Ромашка начал бояться слова «проказа». Он старался не произносить его больше. Как-то раз он вместе со своим младшим братишкой — Андрюшкой — зашел на здоровый двор. Дети увидели там козу с маленькими козлятами, которые привлекли их внимание. Они сделали попытку познакомиться и погнались за козлятами. Одного удалось поймать. Тогда чей-то сердитый голос прервал их занятие.
Рядом с ними стоял человек в белом халате.
– Оставьте козленка, зачем вы его трогаете? Ступайте отсюда. Сюда вам нельзя ходить.
Человек в белом халате, исполнявший на здоровом дворе обязанности санитара, прогнал детей на больной двор.
Они ушли и не возражали. Андрюшка принял приказ человека в белом халате как бесспорное право взрослых людей совершать насилие над детьми. Они, взрослые, имеют право наказывать за шалости таких, как Андрюшка. Но разве Андрюшка и Ромашка сделали что-нибудь плохое козленку? Разве они шалили?
Впрочем, кто знает: может быть, они действительно сделали нечаянно такое, чего нельзя было делать и за что их следовало прогнать.
Во всяком случае, Андрюшка отнесся к происшествию совершенно спокойно и даже равнодушно.
Но Ромашка думал иначе.
Может быть, в первый раз за всю жизнь ему стало обидно — и за себя, и за Андрюшку, и даже за козленка. Андрюшка прав: разве они хотели
Ромашка взял Андрюшку за руку и побежал на больной двор — туда, откуда уже его никто не прогонит. Смутные мысли, какие-то несвязные и до сего времени не приходившие в голову, захватили Ромашку.
В первый раз у него возник протест, вызванный несправедливостью. Против кого? Не против ли человека в белом халате?
На вопросы, беспокоившие его, мальчик хотел получить ответы раньше, чем он вырастет. Он не мог забыть беленького козленка и время от времени продолжал допытываться у отца:
– Почему, тятя, нас прогоняют оттуда, с того двора?
– Тебе нельзя туда ходить и не надо ходить…
– А тебе можно?
– И мне тоже незачем туда ходить.
На этом кончалась попытка Ромашки перешагнуть за пределы своего возраста и постигнуть смысл деления поселка на два двора. Взрослые упорно не желали открывать ему тайну.
Тогда он присмирел и стал как будто пугливее. Между занятием с «саранчой» и работой в кузнице он снова возвращался к мысли, пробужденной человеком в белом халате.
Однажды Ромашка пришел к выводу: помимо больного и здорового дворов, есть еще какой-то иной, неизвестный ему мир, покоящийся далеко отсюда, где-то там, куда ездит доктор, откуда привозят газеты, о котором иногда упоминают на больном дворе. И люди из того мира казались ему какими-то особенными, чудесными, не похожими на здешних людей. Мир тот — совсем другой, совсем не похожий на поселок. Он знал о нем по отрывистым и неясным рассказам матери и отца. Он знал, что там текут реки, растут большие дремучие леса, ходят железные поезда, на которых можно ехать до самого моря.
Но какие это поезда, какое море, какие леса — Ромашка не знал.
Мать была добрее отца. Но и она почему-то отвечала всегда неохотно.
Часто, глядя на Ромашку, она плакала. Почему? Ему становилось неприятно.
Однажды он спросил ее:
– Зачем ты плачешь, мамка?
Она качала головой, вытирала передником глаза, пристально глядела на него и, гладя по волосам, говорила:
– Эх ты… дурачок, дурачок… И зачем ты народился только?
Но Ромашке казалось, что рождение его — не такая уж плохая штука, как кажется матери, и он отвечал:
– Подожди, мама, когда я вырасту большой, мы поедем с тобой туда, в город.
– В город? А тебе разве хочется поехать в город?
– Поеду и тебя возьму. Мы будем жить в городе.
– Нет, может быть, ты поедешь. А я уж, видно, останусь тут навсегда.
– Мамка, а кто же живет в городе?
– Люди живут, Ромашенька.
– А какие они, люди?
– Люди как люди, такие, как мы, только не прокаженные.
– И там совсем нет прокаженных?
– Наверное, нет.
– А почему ты не хочешь ехать в город?