Чтение онлайн

Сева засуетился, словно Золушка в полночь.

– -Петр Кирсанович, желаю всего… к сожалению, время… дела… Если будут вопросы, обращайтесь!

Последние слова донеслись до Шалтая от уже невидимого Чикильдеева, вбежавшего в проход между белыми стенами лучезарного города "Антик-шоу".

Наступал серьезный этап функционирования выставки, который можно условно назвать "чистилищем". Говоря яснее, среди многочисленной пестрой публики, готовящейся наводнить зал, надо было опознать и незаметно и мягко отправить обратно за дверь выставочных бомжей – особое племя, кочующее по открытиям, презентациям и премьерам. О! Это романтики захребетной профессии, предпочитающие стабильному доходу уличного попрошайки рискованный блеск вечного праздника. Они просачиваются сквозь все кордоны и заслоны,

а некоторые способны своей внешностью и апломбом ввести в заблуждение даже самого опытного администратора. Непростая, скажу я вам, наука, тут нужно быть профессором гипнологии и психомании или как их там. Да и удивительно ли, если маргинальные слои в наше время так и кишат учеными, преподавателями, инженерами и даже отставными дипломатами. Возможно Сева Чикильдеев относился бы к выставочным бомжам достаточно снисходительно, если бы не их вороватость и не индюшиные повадки.

Утвердившись за стойкой "Информация", он велел «Церберам»:

– -Запускаем!

Цепочка людей сразу протянулась из освобожденной двери к Чикильдееву. Каждый называл представляемый орган и получал специальную карточку с прищепкой и надписью "Пресса". Одна седеющая приплюснутая голова над бордовым пиджаком внушила Севе сомнение. И не потому, что пиджак был несколько потерт. Иной журналист похож на бомжа больше, чем бомж на журналиста. Человек в пиджаке выглядел вполне достоверно, но слишком развязным был его голос. Голос в первую очередь и выдает выставочного бомжа, очень уж от него разит любительским спектаклем.

– -Могу я попросить у вас визитку?

– -Сделайте одолжение!-грамотно, со сдержанным сарказмом отозвался пиджак.

газета "Спортивная мысль"

Николай Харч-Харчевский

– -Здесь не спартакиада,-с облегчением сказал Чикильдеев.

– -Замечательно!-отреагировал пиджак.-С каких пор у вас оскорбляют представителей прессы?

Сева быстрым оценивающим взглядом обежал всё, что возвышалось перед ним над стойкой. Не очень-то хорошо он был знаком с повадками спортивных журналистов. Это словечко: "спортивная" и обмануло его.

– -Прошу, проходите,-принял он политическое решение.

– -Мерси,-с достоинством отозвался пиджак, показав, что зла не держит.

Следом за журналистами начали впускать по пригласительным билетам гостей – всё под тем же пронзительным взглядом Чикильдеева.

Потом где-то в центре зала усиленный во много раз динамиками ноготь поскреб микрофон, и возбужденный женский голос сказал:

– -Дорогие друзья! Приглашаем вас на официальную церемонию открытия выставки "Антик-шоу"!

Завещав "Церберам" смотреть в оба, Чикильдеев вместе с последними вошедшими устремился туда, где толпа притиснула к стене микрофон и группку людей возле него, среди которых Сева издалека сразу распознал Илью Ильича в модном галстуке Pal Zeleri в мелкую семечку и главного искусствоведа Дома Искусств Ореста Львовича Карталымова, человека с удивительным лицом, таким узким, что оно всегда казалось повернутым в профиль. Орест Львович покашливал и сглатывал, разминая кадык и готовясь привычно выразить заказную любовь к произведениям искусства. Слева и справа чинно стояли еще несколько фигур в ладно сидящих костюмах. Сева вдруг поймал себя на мысли, что они напоминают ему работников бюро ритуальных услуг.

Карталымов, как опытный оратор, выдержал паузу, позволяя гомону толпы несколько выдохнуться, затем провозгласил:

– -Уважаемые господа!

Секунду подумав, на всякий случай добавил:

– -Дамы и товарищи!

Господа, дамы и товарищи притихли.

– -Есть такая картина Репина "Не ждали",-торжественно начал Карталымов.-Так вот, сегодняшнего момента мы все очень ждали!

Восторженные аплодисменты были наградой Оресту Львовичу за это замечательное вступление, которым он открывал каждую вторую выставку.

– -Да!-воскликнул оратор, перекрывая хлопки.-Да! Мы должны признать: сегодняшнее искусство капитулировало перед напором массовой культуры, взращенной идеологией потребления! Но нельзя не видеть и другое: поп-арт, этот идол бездушного технического общества, антиэкспрессивен!

Сюрреализм деструктивен и катастрофичен, дизайн роется на свалке цивилизации. И сегодня на этом непристойном фоне мы можем ощутить подлинную ценность старых мастеров. Вот здесь (Карталымов разогнал рукой воздух вокруг головы) мы вновь возвращаемся в то время, когда ваза была вазой, а чаша – чашей. Позволю себе напомнить хайдеггеровское замечание,-голос Ореста Львовича фривольно затремолировал.-Чтобы чаша была чашей, она должна иметь форму чаши. Нельзя поднести вместо чаши молоток или рояль…-говорящий красноречивой паузой намекнул, что ожидает смеха и, действительно выжав из собравшихся нестройные хихиканья, завершил:--Я вполне согласен с маститым философом, как бы ни пытались бы нынешние творцы убедить меня в обратном. Так насладимся же совершенством формы, окунемся в благословенный мир традиции!

Под аплодисменты к микрофону протиснулась ведущая – из девушек-ассорти, предоставленная по случаю торжества аукционным домом "Белоснежка и семь гномов". Уже слышанным голосом она объявила:

– -Просим присутствующую прессу задавать имеющиеся вопросы организаторам выставки и администрации Дома Искусств.

Из толпы тотчас сказали голосом Забиженского:

– -Вопрос к представителю Дома Искусств. Считаете ли вы этичным, что в вашем храме искусства с большой буквы сегодня собрались торговцы?

Вопрос был задуман самим Карталымовым на всякий случай, как упреждающий, и одобрен руководством Дома.

Орест Львович наморщил лоб и уважительно посмотрел в гущу собравшихся.

– -Хороший вопрос,-сказал он.-Я бы даже сказал: неожиданный вопрос. Что ж, попробую на него ответить…

Находясь в отдалении, Сева, тем не менее, ухитрялся улавливать происходящее, благодаря ста восьмидесяти семи сантиметрам роста, усиленным каблуками туфель Kraus, и опытному ястребиному взору. Он видел, как один из гостей возле микрофона тайком пытался почесать спину под пиджаком свернутым буклетом; как Илья Ильич взглядом подозвал девушку-ассорти и что-то зашептал ей в ухо. Сева даже знал – что: "Шампанского!.. Шампанского для прессы!" Девушка пропала, потом объявилась с ядовито-красным подносом, уставленным под завязку пластмассовыми бокалами, издалека смотревшимися почти как настоящие, из стекла. Чикильдеев наблюдал, как поднос проплывает перед почетным авангардом, где собралась журналистская братия, и вдруг непроизвольно икнул: тот, в бордовом пиджаке с приплюснутой головой, ухватил сразу две порции обеими руками. Допив с видимым удовольствием шампанское Asti Mondoro, он задумчиво повертел пластмассовый бокал в пальцах и небрежно сунул его в карман. Сева икнул во второй раз. Проворонил! Ай, проворонил! Шептал же ему червь сомнения, а он постеснялся спросить удостоверение, вот она, темная сторона демократии!.. Хотя… у крутого профессионала не только чужих визиток в карманах хватает, но и удостоверения водятся, бывает, даже подлинные. Кроме морды лица на фото, разумеется. Теперь оставалось мазохистски наблюдать, как ложный опенок в бордовом пиджаке смакует третий бокал, ощущая себя этаким Рихардом Зорге.

Удовлетворенный выпивкой, плоскоголовый приосанился, посмотрел сначала в одну сторону, потом в другую, и вдруг к дальнейшему ужасу Севы поднял чрезвычайно неприятного вида палец, показывая, что хочет задать вопрос.

Орест Львович покончил к этому моменту с ответом на первый вопрос, его последняя фраза: "Перефразируя классика, рискну сказать: важнейшим из всех искусств для нас является рынок", утонула в громе аплодисментов. Вежливая девушка заметила жест солидного седеющего мужчины и лучезарно улыбнулась бордовому пиджаку:

– -Прошу вас.

О, если бы она знала, кому улыбалась!

Орест Львович изобразил благосклонное внимание. Сева Чикильдеев, еле слышно застонав, отвернулся и, уже отвернувшись, услышал развязный голос:

– -Мы здесь все свои, понимаем… это правильно, ныне пытаются нас и так и эдак… А вот скажите…-говорящий запнулся, секунду чего-то ждал с раскрытым ртом, потом раздался короткий выразительный звук отрыжки, несколько смутивший ее автора, пробормотавшего:--Извините, привет из глубины души.