Чтение онлайн

Он не оставил ни записки, ни письма ни для нее, ни для своей сестры. Като съела кусочек пирога Лиз, но, пока жевала, у нее по щекам бежали слезы. Лев осторожно взял у нее из рук тарелку, подсел и обнял. Халил переместился к изножью кровати, с такой большой печалью он еще никогда не сталкивался. Ее плач утих, и Лев услышал свой голос; он говорил, что Камиль скоро вернется. Он сказал это ей и себе, при этом у него возникло чувство, будто он держит во рту ледяную сосульку.

— Мне можно остаться?

— Конечно. На столько, на сколько хочешь.

Они улеглись. Ее волосы щекотали его, рука у него занемела,

но он не разомкнул объятие. Като впала в беспокойный сон; скоро и он задремал, во сне видел Камиля в машине, в лесах, в подвале. Ему снилось озеро, посередине которого плавала гора. Гора медленно вращалась вокруг своей оси, а на берегу стояли Като и он, не понимающие, как им попасть на нее.

Незадолго до полуночи Халил запросился наружу. Лев осторожно отделился от Като и вышел в прихожую, чтобы открыть коту входную дверь. То, что он увидел, походило на сон: на столе горела свеча, буника и Лиз молча сидели друг против друга, его бабушка в странно искривленной позе, как будто хотела немедля встать и уйти.

Как сказала буника, она что-то услышала, когда относила портативный радиоприемник в кукурузу, «ну, ты знаешь, отпугивать диких свиней». По недоразумению радио было настроено на волну «Свободной Румынии». Ее голос был чуть громче шепота, а слова «по недоразумению» она подчеркнула многозначительным взглядом. Лиз не выглядела удивленной, буника явно уже поделилась с ней этой новостью.

На атомной электростанции под Киевом произошла авария. Русские скрывают подробности, даже от собственного населения. А за границей уже три дня как знают о случившемся. К сожалению, она будет в кукурузе только сегодня вечером, из-за дождя, и только поздно, потому что ее соседка…

— Что ты еще слышала? — перебил ее Лев.

— Там взорвался реактор. Высвободившийся яд не имеет ни цвета, ни запаха. Он распространяется по воздуху, его разносит ветер, — она запнулась, — и дождь.

Вот уже несколько дней шли дожди, подумал Лев, и сегодня — дети в реке. Холод воды, серебряные камешки, песок. Он почувствовал, как немеют ноги, и подтянул к себе стул. Почему их никто не информировал? Почему страны не работают сообща? Какое значение вообще могут иметь границы в таком случае?

Буника и Лиз тоже смолкли и предались своим мыслям. Его бабушка внезапно показалась ему очень уставшей. Он протянул руку через стол, буника посмотрела на его руку и взяла ее, помедлив. Лиз тоже подала ей руку.

— Все как и всегда, — сказала она. — Как в театре, где ставят одну и ту же пьесу. Но людям не надоедает ее смотреть. Они ходят на спектакли, страдают, уповают и аплодируют, если большую катастрофу только что предотвратили.

— А хуже всего, — продолжила буника, — что люди думают, будто чему-то научились. Когда им кажется, что времена станут лучше, а сами они поумнеют. Все повторяется, все возвращается, только имеет другое лицо.

Лев попытался сообразить, какие последствия будет иметь это событие, подумал о Като, спящей в его комнате, об исчезновении Камиля и почувствовал себя так же, как в детстве, когда ему предстояло вступать в замершую горницу буники. Когда требовалось оттуда что-нибудь принести, братья посылали его — ведь он же не боится? В сумеречно-тихой комнате мебель казалась грозной, напоминавшей застывших великанов, и он

не дышал из страха, что вдруг кто-то схватит его за плечо.

Почему так важно было задерживать дыхание?

Почему эти духи тогда ничего не могли ему сделать?

Очень просто, слышал он голоса своих сестер.

Кто не дышит, тот уже мертв.

На следующий день он узнал из румынских новостей, что на атомной электростанции имени Ленина недалеко от Киева произошла авария. Детям в школах дают таблетки йода. Следует избегать пребывания на улице. Нельзя собирать грибы. Овощи и фрукты нужно тщательно мыть, от молока отказаться. В остальном для населения нет никакой опасности или угрозы.

Ничего.

Проклятье.

Он ничего не видел.

С лобовым стеклом просто катастрофа. Удавалось что-то различить лишь в промежутках, когда Като вытирала стекло тряпкой, смоченной в водке. Отпечатались ли эти дороги хоть как-то в его памяти? Или он ехал наугад? Как бог на душу положит? Когда они останавливались, чтобы сориентироваться, то в занесенной снегом глубине неба виднелись лишь очередные холмы.

Като намочила тряпку в водке, вышла, протерла стекло. Сквозь образовавшийся глазок обозначились формы, очертания, серое в сером, белое в белом, потом лед снова замкнул круг своими холодными пальцами. Лев ехал несколько секунд в никуда. Ругался.

— Сколько еще осталось?

— Достаточно, — ответила она тем слегка размытым тоном, который дал ему понять, что она тоже сомневается.

Не было видно ни души, ни еще какой-либо машины. Казалось, они единственные безумцы, кто выехал в такую погоду. Через некоторое время после этого показались дома. Като возликовала: «Misto!» — и сделала глоток из бутылки. Лев поехал медленнее, если это вообще было возможно; они таращились на ограды и дворы, которые выглядели пугающими, заброшенными, пока не показался свет.

Слабая полоска, но все же свет.

Лев пошел вперед и с удивлением обнаружил трактир. На столах горели свечи. Язычки пламени задрожали, потом снова выпрямились, когда Като закрыла за собой дверь. Трое мужчин и одна женщина собрались у радиоприемника. Женщина повернулась к ним, бросив небрежно-оценивающий взгляд. Тепло помещения пригвоздило Льва к порогу. На волосах Като таял снег, она тоже не шевелилась, уставившись на увиденное. Так бывало всегда, когда приемник играл какую-нибудь песню Марии Тэнасе. Люди затихали, некоторые закрывали глаза, другие таращились в пустоту, подперев голову рукой, что-то менялось внутри, исчезало или собиралось в единое целое.