Чтение онлайн

нас провожают в звезды и туман.

Девчонок платья трепещутся короткие.

Девчонки машут с радостью такой!

Всегда у рельс найдутся те,

которые

махнут —

пускай ручонкой,

не рукой.

Девчонки в развалившихся сабо!

Девчонки в ореолах из ром-ашек!

Как будто человечество само

себе,

куда-то едущему, машет.

1900

Меужто есть последний час

всемирной вавилонской башни? '

Не

страшно, что не станет н а с . '

Что ничего не станет — страшно

Неужто будет, как душа

исчезнувшего человека,

кружиться в космосе, шурша,

одна квитанция из Ж Э К а ?

1976

41

ПРОДУКТЫ

Е.

Винокурову

Мы жили, помнится, в то лето

среди черемух и берез.

Я был посредственный коллектор,

но был талантливый завхоз.

От продовольственной проблемы

я всех других спасал один,

и сочинял я не поэмы,

а рафинад и керосин.

И с пожеланьями благими

субботу каждую меня

будили две геологиии

и водружали на коня.

Тот конь плешивый, худородный

от ветра утреннего мерз.

На нем, голодном, я, голодный,

покорно плыл в Змеиногорск.

Но с видом доблестным и смелым,

во всем таежнику под стать,

въезжал я в город — первым делом

я хлеба должен был достать.

В то время с хлебом было трудно,

и у ларьков уже с утра

галдели бабы многолюдно

и рудничная детвора.

Едва-едва тащилась кляча,

сопя, разбрызгивая грязь,

и я ходил, по-детски клянча,

врывался, взросло матерясь.

Старанья действовали слабо,

но все ж,

с горением внутри,

в столовой Золотопродснаба

я добывал буханки три.

Но хлеба нужно было много,

и я за это отвечал.

Я шел в райком.

Я брал на бога.

Я кнутовищем в стол стучал.

42

'Дивились там такому парню:

«Ну и способное дитя!»

и направление в пекарню

мне секретарь д а в а л, кряхтя.

К а к распустившийся громила,

грозя, что все перетрясу,

я вырывал еще и мыло,

и вермишель, и колбасу.

Потом я шел и шел тропою.

Я сам навьючен был, как вол,

и в поводу я за собою

коня навьюченного вел.

Я кашлял, мокрый и продутый,

Д ы ш а л и звезды над листвой.

С д а в а л я мыло и продукты

и падал в сено сам не свой,

Тонули запахи

и звуки

и слышал я

уже во сне,

к а к чьи-то ласковые руки

шнуркиразвязывали мне.

1955

Г.

Мазурину

Я на сырой земле л е ж у

в обнимочку с лопатою.

Во рту травинку я держу,

травинку кисловатую.

Такой проклятый грунт копать —

лопата поломается,

и очень хочется мне с п а т ь;

А спать не полагается.

«Что,

не стоится на ногах?

Взгляните на голубчика!» —

43

хохочет девка в сапогах

и в маечке голубенькой.

Заводит песню, на беду,

певучую-певучую;

«Когда я милого найду,

уж я его помучаю».

Смеются все: «Ну и змея!

Ну, Анька, и сморозила!»

И знаю разве только я

да звезды и смородина,

как, в лес ночной со мной входя,

в смородинники пряные,

траву руками разводя,

идет она, что пьяная.

Как, неумела и слаба,

роняя руки смуглые,

мне говорит она слова

красивые и смутные.

1956

Я у рудничной чанной,

у косого плетня,

молодой и отчаянный, ·

расседлаю коня.

О железную скобку

сапоги оботру,

з а к а ж у себе стопку

и достану махру.

Два степенных казаха

прилагают к устам

с уважением сахар,

будто горный хрусталь,

Брючки географини

все — репей на репье.

Орден «Мать-героиня»

44

у цыганки в тряпье.

И, невзрачный, потешный,

странноватый на вид,

старикашка подсевший

мне бессвязно таердит,

к а к в парах самогонных

в синеватом дыму

золотой самородок

являлся ему,

как, раскрыв свою сумку,

после сотой версты

самородком он стукнул

в кабаке о весы,

к а к шалавых девчонок

за собою водил

и в портянках парчовых

по Иркутску ходил...

В старой рудничной чайной

городским хвастуном,

молодой и отчаянный,

я сижу за столом.

Пью на зависть любому,

и блестят сапоги.

Гармонисту слепому

я кричу: «Сыпани!»

Горячо мне и зыбко

и беда нипочем,

а буфетчица Зинка

все поводит плечом.

Все, что было, истратив,

к а к подстреленный влет,

плачет старый старатель

оттого, что он врет.