Чтение онлайн

Кингсли улыбнулся.

– Мне понравилось, что ты сделал мне больно.

– Хорошо. Я должен был сделать тебе больно.

– Должен?

Кингсли встретился глазами с Сореном. Их выражение Кингсли было непонятно. Что же он там увидел? Сожаление? Нет. Не стыд. Не страх.

– Я другой.

Сорен повернул голову и уставился на тускло освещенный коридор. Тени притаились в углах. Но Сорен смотрел на тени или на что-то в них?

– Нет, не другой. Лучший, - заверил его Кингсли.

Сорен слабо улыбнулся и оторвал взгляд от темноты в конце

коридора.

– Да. Я не могу…

Кингсли ахнул, когда Сорен вдруг сунул руку в боксеры Кингсли и обхватил его пальцами.

– Это, - прошептал Сорен, приблизив свой рот к уху Кингсли.
– Пока я не сделаю тебе больно, пока я не причиню тебе страданий, я не могу…

И Кингсли понял. Сорен не мог возбудиться, если не причинял боли. Теперь все встало на свои места. Отдаленность Сорена, стена самозащиты, что он построил вокруг себя, его отчужденность, которая держала подальше от него других мальчишек, все сделано специально, чтобы защитить любого, кто хотел приблизиться к нему. Подобраться к Сорену - означало выйти живым из огня, пройти босиком по стеклу, проползти через ад.

Кингсли выгнул бедра, толкаясь в руку Сорена. Он чуть не кончил от одного этого движения.

– Je comprends.

Сорен медленно освободил Кингсли и отдернул руку, слегка расширив глаза, как будто в удивлении.

– Ты понимаешь меня, - сказал он.
– Но я не понимаю тебя. Ты не боишься этого?

Кингсли пожал плечами.

¬¬- Я говорил тебе, я француз. Когда-нибудь читал Маркиза де Сада?

Он ухмыльнулся от уха до уха, и улыбка Сорена стала шире.

– Иногда мне кажется, что я это он. Еще я читал Макиавелли. Государь *. ( The Prince от итал. Il Principe; также часто встречается более близкий к оригиналу, но менее точный по смыслу перевод «Князь».Это одно из самых знаменитых произведений мировой литературы, которое было написано Никколо Макиавелли еще в 1513 году. Эта книга — трактат флорентийского философа, в котором цинично и откровенно описываются правила настоящего лидера государства, методы захвата власти, приемы правления и навыки, необходимые для эффективного правителя.) Лучше, чтобы тебя боялись, нежели любили.

Кингсли услышал печаль в голосе Сорена, стремление к чему-то, что, по его мнению, он не мог иметь.

– И, - продолжал Сорен, - безопаснее, чтобы тебя боялись, нежели любили. Во всяком случае, когда дело касается меня.

Он улыбнулся почти застенчиво, и Кингсли вдруг понял, почему Сорен был настолько холоден, настолько далек, почему он мог и действительно вселял такой страх в сердца каждого, кто оказывался рядом с ним. Он делал это нарочно. Он делал это, чтобы сохранить их в безопасности.

Потянувшись, Кингсли положил руки на грудь Сорена и почувствовал, как его сердце бьется медленно, размеренно.

– Я не хочу быть в безопасности, - прошептал Кинг.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, Кингсли.

– Я знаю точно, о чем говорю. Ты думаешь, что ты сломлен. Non, ты совершенен.

Он произнес эти слова по-французски. Гораздо

проще говорить правду на родном языке.

– Будь у тебя выбор, ты бы согласился быть таким как я?

– Я уже сделал выбор. Ты сожалеешь о том, что одинок, потому что думаешь, будто должен держать других подальше от себя. Но это не удержит меня на расстоянии.

– Всегда…, - Сорен снова отвел взгляд, посмотрел вверх и вздохнул.
– Я всегда хотел верить, что Бог создал меня таким по какой-то причине.

– Je suis la raison.

Я и есть эта причина.

Сорен медленно выдохнул. Он провел ладонью вверх по руке Кингсли к плечу. Обхватив сбоку его шею, он приблизил свой рот к Кингсли. Кинг открылся поцелую, позволив языку Сорена прикоснуться к его. Такой нежный поцелуй, такой интимный, даже осторожный.

– Ma raison d’^etre, - прошептал Сорен, и Кингсли задрожал от желания.

– Ты сдерживаешься. Я чувствую это. – Кингсли проговорил слова в губы Сорена.

– Я должен сдерживаться. По крайней мере, сейчас. Или я опять разорву тебя на куски.

– Я хочу этого. Я хочу тебя.

Сорен оставил еще один быстрый поцелуй на губах Кингсли.

– Скоро. Я найду способ для нас быть вместе. Но я снова причиню тебе боль. Я уверен в этом. Ты должен будешь помочь мне удержаться и не зайти слишком далеко.

Кингсли сжал рубашку Сорена обеими руками и попытался притянуть его ближе. Два с половиной месяца порознь, он жил в агонии. Он не мог позволить Сорену уйти. Еще нет.

– Я умолял тебя остановиться той ночью. Я говорил “стоп” и, “пожалуйста” и “нет”, а ты продолжал. Я не хотел, чтобы ты останавливался, но я не знаю, что делать, чтобы заставить тебя остановиться, если слово “стоп” не работает.

– Оно не сработало, потому что я знал, что ты не хотел, чтобы я останавливался. Когда-нибудь я смог бы. Тогда говори…, - Сорен сделал паузу и оглядел коридор. Холодные каменные стены без украшений, кроме нескольких изображений различных святых и пап, - …милосердие.

Кингсли рассмеялся.

– Милосердие? Серьезно?

Сорен кивнул. Но он не засмеялся, даже не улыбнулся.

– Милосердие (Mercy). Это звучит как мерси, ты знаешь.

Mercy. На английском языке это означало акт прощения, сострадания. Merci - на французском это “спасибо”.

– Я знаю.

Сорен одарил его такой улыбкой, от которой у него чуть не подкосились колени.

– Кто ты?

Вопрос вылетел прежде, чем Кингсли смог его остановить.

Сорен лишь посмотрел на него.

– Я имею в виду… твое имя, Сорен. Откуда оно взялось? Говорят, тебя зовут Маркус Стернс. Но я знаю, что это не так.

Сорен молчал с минуту и Кингсли молился, чтобы он сказал ему, чтобы он ответил. Необходимость ответов Сорена перевешивала даже его желание секса.

– Маркус - так зовут моего отца, - сказал Сорен просто, без эмоций.
– Он изнасиловал мою мать, и родился я. Он назвал меня в свою честь. Но она дала мне другое имя, имя ее отца. Никто не называет меня Маркусом, кроме отца.