Прима
Шрифт:
Он провел кончиком языка по раковине моего уха, но не это ощущение заставило мое сердце забиться, а чистое удовольствие, которое я услышал в его голосе, и осознание того, что он говорит.
— Спроси у Максима Волкова, чем ему помог хороший товарищ, когда его поймали за прослушиванием планов моего дяди по перевозке огромной партии кокаина. Шпионить за всемогущим Григорием Петровым было не очень разумно. За это его избили до полусмерти… Лицо было в крови, как будто его макнули головой в банку с красной краской, а руки…
Он сделал паузу, и я увидела, как изменился взгляд Николая, в котором,
— Когда я собирался по доброте душевной отпустить его просто побить, мне пришлось выслушать, как мой двоюродный брат Лука обвиняет меня в пижонстве. Пизда! Пришлось стрелять в свою плоть и кровь и заставить свою семью заплатить за оскорбление.
Собирался по доброте душевной. От его формулировки сердце грозило остановиться. — А Максим? — в ужасе спросила я, почти уверенная, что знаю ответ.
— А ты что думаешь? За подслушивание его избили, а за убийство — ну, для этой маленькой проблемы есть только одно решение, — сказал он без малейшего сожаления.
Его усмешка послала волну горячего воздуха мне в ухо, заставив меня сглотнуть желчь, поднявшуюся в горле.
— Если подумать, то несчастные случаи, похоже, преследуют тех, кто занимается вашей профессией. Женитьба на самой известной балерине России с репутацией такой же хорошей и доброй вне сцены, как и красивой на ней, не уберегла Максима от того, чтобы он не превратился в сбитого на какой-то гребаной дороге в глуши, — продолжал Николай, его голос становился все жестче по мере рассказа этой последней истории. — Если ты еще раз попытаешься отказать мне, я обещаю, что не буду таким добрым и отзывчивым, как в прошлый раз, когда ты посмела усомниться во мне. Обещаю, что твоя милая маленькая бабушка будет чувствовать себя не очень хорошо, когда я заставлю тебя наблюдать за тем, как я преподаю ей урок, который ты просто отказываешься усвоить. Ясно?
Я не смогла бы говорить, если бы от этого зависела моя жизнь. Я слышала только его признания… Не в том, что он приказал совершить эти ужасные действия, и даже не в том, что он пытался назвать их случайностью, а в том, что он сам совершил каждое из них. Я оказалась во власти человека, который без малейших колебаний брал то, что хотел, и устранял всех и вся, кто стоял на его пути.
Из моего сдавленного горла вырвался крик, когда пальцы впились в нежную кожу.
Это было бессмысленно. Николай никогда не давал информации, не заплатив за нее какую-то цену. Хотя один голос в моей голове кричал, что надо молчать, другой требовал знать… Я должна была спросить. — Почему… почему ты мне это говоришь?
Он снова рассмеялся, и этот звук вгрызся в мою душу, как кинжал. — Потому что, очевидно, ты очень плохо учишься и нуждаешься в наглядных пособиях, чтобы донести урок до ученика. — Запустив пальцы поглубже, он откинул мою голову назад.
— Ты, кажется, забыла, что когда я задаю вопрос, я жду от тебя ответа, мать твою, — сказал он, глядя в мои глаза, лишенные чего-либо, кроме злобы.
Чистый
Рвота начала заполнять горло, когда я осознала, что вернулась в то же положение, в котором была раньше. Похоже, что за последние несколько лет я так ничему и не научилась. И вот я уже снова в той самой дыре, из которой мне с трудом удалось выбраться, только на этот раз мои действия будут касаться не только меня. Мой выбор затронет людей, которые мне небезразличны, и мне есть что терять. Если я сделаю это, то, конечно, потеряю себя, но мысль о том, что я могу потерять Бабу или Алека… на этом внутренние дебаты заканчивались.
— Да… все ясно.
— Хорошо, и на тот случай, если эти картинки станут немного туманными в твоей хорошенькой головке, и ты подумаешь о том, чтобы выплеснуть свои кишки, я предлагаю тебе вспомнить, что в этом твоем театре есть еще люди… два танцующих паренька, которые умрут так же легко, как их папаша.
— Я… я ничего не скажу… — сказала я, не боясь больше за свою жизнь, но понимая, что теперь я отвечаю за жизнь еще троих. — Я поняла ошибку своего пути. Я… я скучала по тебе, Никки. — Каждое слово убивало все большую часть моей души. Каждое слово, как нож, вонзалось мне в живот, но это уже не имело значения. Я больше не имела значения. Взмахом молотка я забила еще один гвоздь в свой гроб. — Я сделаю все, что ты захочешь.
— Конечно, сделаешь, — сказал он, его губы скривились в улыбке, которая ледяными пальцами впилась в мой позвоночник.
— Босс?
— Что? — огрызнулся Николай, поворачивая голову, чтобы взглянуть на виновного в том, что он его прервал.
— Шампанское, которое вы заказывали, уже здесь, — сказал тот, видимо, привыкнув к переменам в настроении своего босса или, наоборот, совершенно не понимая, что может сделать Николай. Взяв в одну руку серебряное ведерко со льдом и бутылкой шампанского, а в другую — пару фужеров, он спросил: — Куда поставить?
— Ставь на стол, а потом вали на хрен, — сказал Николай, ослабив наконец хватку и отступив на шаг. — Не перебивай меня больше, пока не загорится эта гребаная гостиница.
— Будет сделано, босс, — сказал мужчина, окинув меня взглядом, после чего выполнил свою задачу и ушел.
Разве это безумие, что я была благодарна, когда он закрыл за собой дверь? Если учесть, что я не ушла вместе с ним, то, возможно, это было ненормально — испытывать благодарность, но мне было все равно. Мысль о том, что все, что должно произойти, хотя бы на этот раз произойдет без свидетелей, была единственной хорошей вещью, за которую я могла уцепиться в данный момент.
Николай небрежно прошелся по комнате, достал бутылку изо льда и, прочитав этикетку, хмыкнул. — Неплохое, не Krug, но я не буду воротить нос от моего хорошего друга Дома, — сказал он.
Я знала, что лучше не закатывать глаза и не смеяться… этот урок я усвоила довольно быстро после первого знакомства с этим человеком. Я кивнула, потирая горло, чтобы облегчить боль от его захвата.
Он освободил проволоку и откупорил пробку, от громкого звука я подпрыгнула, а Николай рассмеялся. — Ну, давай, — сказал он, наливая шипучее вино в один из фужеров. — Раздевайся, как ты там себя называешь, и вставай на колени.