Прима
Шрифт:
Я смотрела на него и понимала, что, хотя он никогда не спросит меня об этом прямо, я чувствую, что наконец-то настал момент рассказать ему свою версию событий. Рассказать ему правду о том, что произошло, потому что он, безусловно, заслужил это. Он был одним из единственных людей в мире, которые не осуждали меня за мое прошлое, и это действительно много значило для меня.
— Алек, я хочу, чтобы ты знал: хотя я и заслуживаю насмешек в свой адрес, на самом деле я не такой уж плохой человек, каким меня пытаются выставить средства массовой информации. Это правда, что я принимала наркотики
— Я знаю, — сказал он.
Мне потребовалось мгновение, чтобы осмыслить его ответ. Он не требовал доказательств моей невиновности и даже не спрашивал, кто виноват… И если я верила, что он говорит правду, а я верила, значит, он знал и о Николае. То, что он не бросил меня на колени, заставляло меня желать полной откровенности.
— Когда в моей жизни появился человек по имени Николай Козлов, это был как раз тот самый момент. Конечно, все это было частью его плана, но тогда я этого не заметила. Я искренне думала, что я ему небезразлична. Вместо этого он показал мне, что самый быстрый способ забыть о своих печалях — это нюхать кокаин и пить в больших количествах. Мне стыдно признаться, что я игнорировала все знаки, предупреждавшие меня о том, что я слишком глубоко погружаюсь в мир, который… Я не уверена, что есть слово, определяющее тот мир.
— Уродливый, — предложил Алексей.
Я на мгновение задумалась и кивнула. Я чувствовала, что подвожу его этим откровением. Но в то же время он должен был знать все это. Он доверился мне, приведя меня в театр, и, хотя не было никаких фальшивых признаний в вечной любви, я чувствовала, что он открывает мне свое сердце. Я точно знала, что открыла и свое, отдав ему свое тело. Прежде чем мы пойдем дальше, мне нужно было выложить ему все на стол. Чтобы он все увидел. Все до последней неприятной детали. Чтобы узнать, захочет ли он меня по-прежнему, когда узнает, какой женщиной я была.
— Да, уродливая. Это подходит ко многим вещам, — тихо сказала я, вынимая ногу из его руки и собираясь соскользнуть с его колен.
Но он не позволил мне этого сделать. Вместо этого он обхватил меня руками и притянул одной рукой еще ближе.
— Продолжай, — мягко сказал он, проведя пальцем по моей левой груди.
Я посмотрела в его глаза и увидела в них выражение заботы, которое я видела только в глазах своей бабушки. И все же я колебалась, потому что этот человек не имел ни малейшего представления о том, насколько страшной была эта история.
— Продолжай, Клара, — сказал он.
Я кивнула и стала рассказывать дальше.
— Николай был тем человеком, который издал приказ об отстранении Лары Лондон от участия в постановке "Лебединого озера", оставив меня, ее дублершу, на главную роль. Как и все в нашей труппе, я была в полном ужасе от известия о ее несчастном случае, а потом до меня стали доходить слухи, что "несчастный случай" — это нечто гораздо большее. На меня стали странно смотреть, когда я делала реверанс и каждый вечер, когда
— Когда до моего затуманенного мозга дошла правда его слов, я подняла руку, чтобы смахнуть с его губ усмешку. Он поймал мое запястье и выкрутил руку за спину, пока я не испугалась, что кость сломается так же легко, как ноги Лары. Он сказал, чтобы я больше никогда не пыталась сделать это. Я была настолько огорчена, что не обратила внимания на его предупреждение. Я назвала его ублюдком, сказала, что только трус отдаст приказ причинить боль невинной женщине. Я сказала ему, что он разрушил жизнь Лары, и потребовала, чтобы он отпустил меня.
Воспоминание о выражении его лица, когда я обвинила его в трусости, заставило меня вздрогнуть и подтянуть под себя ноги, словно мне нужно было стать как можно меньше.
— Он не сделал этого, не так ли? — тихо спросил Алек, его рука начала растирать маленькие круги на моей спине.
— Нет… нет, он не сделал этого. Вместо этого он прижал меня к ближайшей стене, задрал платье на заднице и расстегнул молнию. Он даже не потрудился снять с меня трусики. Он… он просто оттянул их в сторону одной рукой, а другой приставил свой член к моему входу.
— Он изнасиловал тебя.
— Он не назвал бы это изнасилованием. Он считал меня своей собственностью, с которой он мог поступать по своему усмотрению. Он говорил мне, что я забываю, что я ему принадлежу, что я не имею права его бить или предъявлять требования. Николаю было все равно, что я сухая, как пустыня Мохаве, и что он делает мне больно. Все, что его волновало, — это напоминание о том, что он — великий Николай Козлов, главарь братвы. Он хотел показать мне, что никто не трахается с ним — он трахается с другими.
— Стоп. Не надо мне больше ничего рассказывать, — сказал Алексей.
Мне так хотелось, чтобы это было правдой, и все же я знала, что должна продолжить. Я открыла рану, и ее действительно нужно было очистить, иначе у меня никогда не будет шанса снова стать свободной. Покачав головой, я продолжила.
— Он был жесток, вбивался в меня с такой силой, что при каждом толчке я ударялась щекой о стену. Как только он выпустил в меня свою сперму, он развернул меня и заставил встать на колени у его ног. — Я слышала, как мой голос становился все слабее и слабее, когда я вспоминала каждый момент той ужасной ночи.
— Он приказал мне сосать его до тех пор, пока он не станет достаточно твердым, чтобы снова кончить. Он сказал мне, что мы еще не закончили. Я помню, как оглядывала комнату, как болела каждая клеточка моего тела, как я умоляла глазами кого-нибудь… кого-нибудь помочь мне, хотя я знала, что этого не избежать. Каждый человек в комнате, а их было не меньше дюжины, принадлежал этому человеку. Он был прав. Никто не трахался с главой русской мафии и не жил, чтобы рассказать об этом. Очевидно, я затянула с ответом, и он дал мне пощечину, а когда я открыла рот, чтобы закричать, засунул внутрь свой член.