Чтение онлайн

– Снимай свой окровавленный костюм и ложись, – велел я девочке, – а я пока загоню быков.

Хлев, как я и подозревал, оказался пустым, хотя некогда в этом хозяйстве были и коровы, и лошади – принюхавшись, еще можно было уловить въевшийся в старые доски запах. Впрочем, по двору гордо расхаживал белый петух, а стало быть, наверняка имелись и куры.

Старуха все околачивалась рядом, и я напомнил ей, что жду горячее питье и еду.

– И еще, – добавил я, – надо будет выстирать и зашить одежду девочки. Чем скорее, тем лучше. Что касается оплаты, то – вот тут на телеге полно всякого добра. Выбирай себе, что хочешь, – свои сумки я уже снял и забросил

в комнату. – Ах да, вот этот жбан не бери. Там… испортилось, – я выплеснул на землю остатки отравленного напитка.

В тусклых глазах крестьянки вспыхнул жадный огонек, когда она перевела взгляд на тюки. Тем не менее, вид у нее был такой, словно еще какой-то вопрос остался нерешенным.

– Добрый господин… – решилась она, когда я уже шагал обратно к дому.

– Что еще?

– А вы правда лекарь?

– Правда, – я уже понял, что сейчас последует.

– А вот не знаете вы, в спине у меня, как нагибаюсь, шшолкает что-то, и ноет, ноет…

– Ладно, – вздохнул я. – Повернись спиной. Стой прямо. И смотри, недотрогу из себя не корчить! Будет больно – говори.

Я тщательно ощупал сквозь грубую ткань платья ее позвоночник. Хорошо, что старуха была такой тощей – позвоночные диски прощупывались отчетливо, хотя были старыми и стершимися.

– Теперь нагнись… ниже…

– Охх…

– Выпрямись… Так, – я обхватил ее сзади обеими руками под ребра и прижал к себе. В нос ударил кислый запах старческого пота. – Расслабься. Не бойся, я тебя держу. Теперь дыши как можно глубже. Начнет кружиться голова – не пугайся, так и надо.

На двенадцатом или тринадцатом вдохе ее голова стала клониться набок, а тело окончательно обмякло. Я прижал ее к себе сильнее и, выбрав момент, резко дернул.

– Ой!!!

– Все уже. Стой спокойно. Ну что, не ноет больше?

Старуха некоторое время недоверчиво прислушивалась к собственным ощущениям.

– Не-ет, – счастливо протянула она наконец. – Ой, спасибо вам, добрый господин, век за вас бога…

– Это мне без надобности, – оборвал ее я, – а вот питье и еду давай поскорее, только смотри, посуду сперва вымой как следует! И костюм чтоб аккуратно зашит был. Чтоб в нем перед самим графом предстать было не стыдно. Если сама не умеешь, найди, кто тут у вас умеет…

– Все сделаю, добрый господин… все будет…

Через несколько минут после того, как я вернулся в комнату, старуха принесла крынку с нагретым молоком (как видно, у кого-то в селе коровы все же уцелели), горшочек с медом и несколько больших ломтей свежего хлеба; затем она выпорхнула, прихватив костюм Эвелины, и почти сразу же вернулась снова, но на сей раз в руке у нее был окровавленный нож. Признаться, я вздрогнул, и рука дернулась к оружию. Но, оказывается, нож был предъявлен как доказательство, что нам уже зарезана курица, и осталось лишь дождаться, пока она приготовится.

Едва мы с Эвьет вновь остались одни, баронесса, конечно же, попыталась получить от меня обещанные объяснения насчет произошедшего ночью, но я приложил палец к губам и указал на дверь. Хотя я и полагал, что достаточно загрузил старуху по хозяйству, чтобы она не могла подслушивать, однако у меня не было желания каждые две минуты проверять, так ли это. Сняв куртку и сапоги, я завалился на свою кровать, полный решимости ближайшие часы посвятить беззаботному отдыху.

– Вообще я не люблю болеть, – заметила Эвелина, ставя опустошенную кружку на столик (за которым, вероятно, некогда дочери хозяйки занимались рукоделием). – Но иногда, если недолго и ничего не болит, это даже неплохо.

Лежишь себе, ничего не делаешь, а все вокруг о тебе заботятся, – она улыбнулась.

– Мы можем отдыхать на деревенских харчах несколько дней, – предложил я. – Барахла, которое мы унаследовали от Жерома и Магды, хватит для расплаты с местными.

– Это необходимо? – спросила Эвьет, глядя на свою перевязанную руку.

– С медицинской точки зрения – нет, – признал я. – Конечно, руку тебе в ближайшее время лучше держать в покое, но это можно делать и на телеге.

– Тогда, – вздохнула девочка, – не стоит мешкать зря. Раз уж мы едем в Нуаррот – мы едем в Нуаррот.

Почему я предложил ей это? Только ли потому, что и впрямь устал мотаться туда-сюда, никогда не зная утром, где придется лечь вечером? Или еще и потому, что хотел оттянуть неизбежное расставание?

– Еще два-три дня, во всяком случае, подождать стоит, – сказал я, и это была чистая правда. – В пути может случиться всякое, и лучше, чтобы ты уже могла пользоваться арбалетом, – тот, как обычно, лежал на кровати рядом с хозяйкой; и хотя арбалет – не лук, и его тетива натягивается воротом, все же определенного напряжения мышц это требует. – Пока тебе еще рано, может снова открыться кровотечение.

Эвьет согласилась, и следующую пару часов мы провели, болтая о пустяках. Затем старуха принесла нам две плошки горячего капустного супа (и даже со сметаной) и обещанную печеную курицу. Наевшись, я с сомнением покосился на дверь – не нравилось мне, что на ней не было ни крючка, ни задвижки – но все же решил, что в этом доме, особенно после оказанной хозяйке медицинской помощи, нам не грозит опасность, и позволил послеобеденной сонливости взять над собой верх.

Проснулся я бодрым и в хорошем расположении духа. В окне все еще сиял день, хотя солнце уже уползло на другую сторону дома. Эвьет спала, повернувшись на левый бок, лицом в мою сторону, и улыбалась во сне. Хорошо, что ее не мучают кошмары из прошлого. Меня, помнится, призраки былого терзали и в ее возрасте, и даже в более старшем. Чаще всего снилось, что вся жизнь в доме учителя оказалась сном, и я должен возвращаться к "мастеру" и получать побои за все время своего отсутствия (странно, но во сне две эти мысли – что прошло уже несколько лет и что на самом деле ничего не было – прекрасно уживались друг с другом); в первое время, просыпаясь от этого кошмара, я до синяков щипал себя, чтобы точно убедиться, где сон, а где реальность…

Я надел сапоги и, потягиваясь, вышел на крыльцо. Однако так и замер с задранными над головой руками, увидев, кто меня там поджидает.

Весь двор был полон старухами. Их было там, наверное, не меньше трех десятков. В своих черных платьях и платках они напоминали стаю ворон, приземлившуюся на поле. Высокие и тощие, оплетенные сеткой сухих морщин, и низенькие кубышки с одутловатыми лицами и отвисшими до пупа грудями (совсем толстых, впрочем, не было, что неудивительно); древние и сгорбленные, опирающиеся на палки, и помоложе, еще неполных пятидесяти (впрочем, стройные и среди них попадались редко); некоторые были просто вылитые ведьмы – беззубые, крючконосые, с волосатыми бородавками и отвислыми губами. Я подумал, почему ни старые лошади, ни старые собаки, ни другие доживающие свой век животные, пусть даже облезлые и мосластые, все равно не выглядят настолько отталкивающе, как старые люди? Причем если в облике старого мужчины еще может проступать некое благородное изящество, то женщины в старости почему-то все до единой превращаются в гарпий.