Чтение онлайн

и шофёр налегал на баранку,

и не ведал никто, что хотят

души вывернуть им наизнанку...

А учёный уселся за стол

49

и, терзая компьютер упрямо,

за полночи решенье нашёл,

как построить души голограмму.

И по слухам, что были сиречь,

под финансы известного Штольца,

чтобы душу из тела извлечь,

набирает теперь добровольцев.

Ну а Штольц, проявляющий прыть,

как поведали длинные уши,

норовит в "Дойче

банк" заложить

извлечённые русские души.

* * *

Парк в февральской метели туманен;

колет щёки сухая игла.

Божий промысел ясен и странен:

я люблю, ну а ты умерла.

На закраине парка осины

посинели инсультно до лба;

у сиреневой голой куртины

ставит ветер сугробов гроба.

Что найду я на месте сугробов,

прогоревших в апрельских ручьях,

здесь, где мы загадали до гроба

вместе новые вёсны встречать?

То ли клятвы истлевшей костяшки,

то ли мумию мёртвой любви?..

Но пока здесь играют в пятнашки

снеговые столбы и струи.

И в тулупах столетние сосны

поучают меня задарма:

50

"Никогда не загадывай вёсны

на земле, где полгода зима".

Только тошно мне жить без гаданий

над горбами судьбы и могил!

Божий промысел ясен и странен:

я умру, потому что любил.

ДЕТСКИЙ СМЕХ

Вдруг детский смех, как солнца луч,

пробившийся меж жирных туч,

тебя настигнет ненароком

и, озирая тусклым оком

пушистый лёд на проводах,

газоны в галочьих следах,

кусты, забредшие в сугробы,

ты чувствуешь тупую злобу

к себе за то, что разлюбил

весь этот бедный зимний пыл;

и с жадной завистью к ребёнку,

что, на затылок сбив шапчонку,

проходит с солнцем на устах,

понурый прибавляешь шаг.

ШИПОВНИК

У ольдевших подоконников

бродит хриплая пурга,

чёрной ягодой шиповника

метит белые снега,

что, как перья лебединные,

воскрылялась в майский свет...

Хоть всю жизнь завесь гардинами,

от пурги спасенья нет:

51

побелели мои волосы,

почернела вся душа,

заплелся в извивы голоса

свист морозный камыша;

был я мужем и любовником —

жизнь теперь не дорога;

чёрной ягодой шиповника

крою белые снега.

КЛЁНЫ ЗИМОЙ

Топырки чёрные ветвей

в пластах уродливого снега

растят ничтожностью своей

возренья

грозные побегов,

чтоб многопалою весной,

встречая потеплевший ветер,

сказать, что этот мир — он свой,

всем тем, кто свойства не заметил;

чтоб в исполинскую жару

здесь обвивались мягкой тенью,

не пребывая на пиру,

но приближаясь к обновленью.

* * *

Опасен ум, холодный энтомолог,

влекомому в дендрарии искусств:

прикалывает мыслями иголок

к листам он бабочек различных чувств.

52

Прискорбны эти жертвы многодумья,

забывшие порхание и дых...

Продли, Господь, мне вышнее безумье —

писать на крыльях бабочек живых!

* * *

Не с пластилиновой душой

я встал из средне-русской пыли

в мир человечески-большой,

и вы, которые лепили

меня /так думалося вам/

и от себя, и по неволе,

не форму придали бокам,

а только ощущенье боли.

Как был с младенческих пелён,

таким остался и доныне,

лишь научительной гордыней,

как батогами, уязвлён!

И здесь от всех любивших лапать

мой охраняли нежный свет

лишь только мама, только папа

да женщина, которой нет.

53

ВЕСЁЛАЯ БОЛЬ

* * *

Вынул душу с-под чёрного камня:

веселись на метельном свету!

Но она повлажнела боками

и опять норовит в темноту:

ослепило дневное сиянье,

ужаснул аромат бытия,—

слишком долго хранила молчанье

ты под спудом, живица моя.

Вытирай свою потную кожу,

не пугайся оставшихся дней!

Мы не станем, конечно, моложе;

мы не будем, конечно, умней.

Но, смотри, как горды в колыханьи

под покровскою вьюгой цветы...

Кроме воли

любви и дыханья

нет у Бога иной красоты!

* * *

Неужели в самом деле

даже чайки улетели?

Даже чайки — волн качалки,

острогрудые весталки,

крупногорлые обжоры,

воры родом из Ижоры,

плавки Бога в рыбьем глазе,

перья гения в экстазе,

54

леонардовы джоконды,

крикуны небесной фронды,

думы негра на Ямайке,

чалки ветра, просто чайки.