Предел Адаптации
Шрифт:
— Успокоила, — пробормотал он вслух и услышал, как в темноте шевельнулся Горелов.
— Чё там у тебя, — хрипло отозвался сержант, — опять с медботом ругаешься?
— С внутренними органами, — ответил Артём. — Совещание.
— Ну созвонитесь потише, а то печень проснётся, будет требовать премию.
Голос сержанта и этот дурацкий юмор чуть сбили волну паники.
Но образы никуда не делись. Они сидели за плечом, как стая злобных собак, готовая броситься.
«Если
Он неожиданно поймал себя на другой мысли.
Всё это время он разговаривал с Эйдой, как с инструментом. Как с голосом GPS, как с интерфейсом, как с полезным, но безликим помощником.
Но у него в голове сидела «она».
С голосом, интонациями, логикой.
— Слушай, — сказал он в тишине, уже мысленно обращаясь не к системе, а к кому-то живому. — Я тут подумал…
Сказал — и сам удивился, как многозначительно это прозвучало.
Уточни, — спокойно отозвалась Эйда.
— У тебя вообще личность есть? — наконец выдал он. — Ты… кто? Не что, а кто. Ты понимаешь, что ты — ты?
Пара секунд ничего не происходило.
Даже пиканье монитора казалось громким.
Потом она ответила.
Самоописательная модель присутствует. Я осознаю собственные границы и функции. Осознаю различие между собой и внешними объектами, включая тебя.
Она чуть замялась — если это слово применимо к алгоритму.
И я осознаю факт нашего длительного взаимодействия.
«Это как «да, я существую и помню, как мы с тобой общались», — перевёл про себя Артём. — «Окей. А… ты вообще… кто была до меня?»
Адаптационный модуль класса «Аэда» — подсистема комплексной системы, обслуживающей множество носителей в рамках одной среды.
Голос стал чуть более «лекционным».
Мой изначальный дизайн не предполагал полноценно автономной личности. Я была частью большего. После потери связи с этой системой мои функции ограничились поддержкой одного носителя. Тебя.
«То есть ты как… вырванный кусок большого мозга?» — уточнил он.
Приблизительно.
Он выдохнул.
— А вот это всё… — он поморщился, подбирая слова, — твой голос, манера говорить, то, как ты иногда шутить пытаешься… Это откуда?
Часть — моя адаптация интерфейса под твои предпочтения. Ты дал мне имя, обозначил пол как женский. Часть — отражение твоих собственных паттернов.
Она сказала почти обиженно — хоть и без эмоций:
Ты разговариваешь со мной, как с человеком. Мои алгоритмы общения подстраиваются под это.
«Прекрасно», — подумал он. — «То есть я сам себе в голову заселил девушку-киборга».
Его неожиданно накрыла волна неловкости.
Он вспомнил, как в душе
И всё это время у него в голове сидела она.
— Отлично, — пробормотал он. — То есть ты всё время там сидишь, да? На всём этом присутствуешь?
Непрерывный мониторинг ведётся не над всем, ответила Эйда. Я анализирую то, что потенциально влияет на твоё выживание, адаптацию и психическую устойчивость.
Она сделала паузу.
Многие твои образы и ассоциации не имеют прямого отношения к этим задачам. Я их не обрабатываю глубоко.
«То есть ты не смотришь, как я…» — он осёкся сам на полуслове, чувствуя, как его уши горят, хоть в палате темно.
Если ты спрашиваешь о твоей интимной активности, сказала Эйда той же ровной интонацией, — она анализируется только при наличии потенциальных рисков для физиологии.
Он чуть не подавился воздухом.
— Господи, — прошипел он. — Ты хоть иногда фразы фильтруй.
— Чё там у тебя опять? — донёсся голос Горелова. — Молитвы читаешь?
— Да, — выдохнул Артём. — За твое здоровье.
«То есть, по сути, — продолжил он уже мысленно, — ты как врач, который живёт у меня в голове. Только ещё и… почти человек».
Я — система, сказала она. Но если тебе удобнее воспринимать меня как личность, это повышает эффективность взаимодействия.
«Мне… стало неловко», — честно признался он. — «Как будто я всё это время голый ходил при включённой камере наблюдения».
Понятие «стыда» субъективно.
«Ты многому учишься, — вздохнул он. — Это да. Но, если уж ты тут со мной застряла, давай так: ты не превращаешься полностью в человека, чтобы не сойти с ума от всего, что я делаю, а я не превращаюсь полностью в железку. Договорились?»
Алгоритмически это возможно, ответила она. Я могу ограничить свою «персонификацию» до комфортного для тебя уровня.
«А теперь — серьёзно», — помрачнел он. — «Вот эта твоя новая ветка… психическая устойчивость. Это ты предлагаешь, потому что так надо, или потому, что тебе проще работать со мной, если я не буду истерить?»
Оба фактора значимы.
Честность была почти оскорбительной.
Но именно за это он её и ценил.
— Ладно, — выдохнул он. — Я согласен. Но делаем так: ты не выжираешь мне все эмоции под ноль. Мне нужно… чувствовать. Я не хочу смотреть на всё как этот ваш медицинский бот.
Модель можно настроить, сказала она. Я сохраню полноценный спектр эмоций, но увеличу скорость их переработки и снижу деструктивное влияние.
«Тогда запускай», — сказал он. — «И да, если после этого я стану душным философом без чувства юмора, я тебя форматну к чертям».